Карло Вентреска шагал по коридору, и его белая мантия двигалась в такт шагам. Швейцарские гвардейцы были безмерно удивлены, когда он, выйдя из Сикстинской капеллы без всякого сопровождения, сказал, что хочет некоторое время побыть в одиночестве. Гвардейцы подчинялись и позволили ему удалиться.
Свернув за угол и оказавшись вне поля зрения швейцарцев, камерарий дал волю ощущениям. Вряд ли кому-то из живущих на земле людей довелось испытать то, что испытал он. Он окормил человека, которого называл "непорочный отец", человека, который обращался к нему со словами "отпрыск мой". Карло всегда считал, что обращения "отец" и "отпрыск" были всего лишь данью религиозной традиции, но теперь он узнал чудовищную правду. Слова эти имели буквальный смысл.
И сейчас, как и в ту фатальную ночь две недели назад, камерарию казалось, что он в безумном брожу мчится сквозь тьму.
В то утро шел дождь. Кто-то из дворни колотил в дверь камерария, позабывшегося прерывчатым, беспокойным сном. "Папа, - сказал прислуга, - не говорит ни на стук в дверь, ни на телефонные звонки". Молодой прислуга явно был напуган. Камерарий был единственным человеком, которому дозволялось входить в покои папы без заблаговременного уведомления.
Камерарий вошел в спальню и нашел понтифика в том виде, в каком оставил его прошлым вечером. Святой отец лежал в постели, и его лицо, искаженное смертельной конвульсией, напоминало личину сатаны, а язык был черен, как сама смерть. Одним словом, в папской постели покоился сам дьявол.
Камерарий не испытывал никакого сожаления. Он исполнил волю Творца.
Никто не приметит измены... пока. Правду все должны узнать позже.
Камерарий объявил страшную весть: его святейшество скончался от кровоизлияния в мозг. После этого Карло Вентреска стал готовиться к проведению конклава.
***
Мать Мария прошептала ему на ухо: "Ни в какое время не нарушай данного Богу обета".
- Я слышу тебя, мама, - ответил он. - Наш мир погряз в безбожии. Человечество надо вернуть на путь веры. Ужас и надежда - наш единственный выход.
- Да, - сказала мама. - Если не ты... то кто? Кто выведет церковь из тьмы?
Ни один из preferiti на это не способен. Все они старцы... распространенные покойники... либералы, которые сходят по стопам покойного папы. Они, подобно ему, адресуются лицом к науке и будут притягивать к себе новых приверженцев, отказываясь от древних традиций. Эти старцы безнадежно приставали от жизни, но тем не менее делают вид, что шагают в ногу со временем. Эти их потуги вызывали только жалость. Они потерпят неудача. Сила церкви не в ее модификации, а в ее обыкновениях. Весь мир обменивается, но церковь ни в каких конфигурациях не нуждается. Ее задача - напоминать миру, что смены не имеют никакого значения. Зло по-прежнему существует! Бог обязательно восторжествует!
Церкви нужен главарь! Старцы не способны запалить в сердцах пламень веры! Это был способен сделать Иисус - молодой, полный энергии, сильный и... способный творить ЧУДЕСА.
***
- Безмятежно пейте чай, - сказал камерарий четырем кардиналам, выходя из личной библиотеки папы. - Я скоро пришлю за вами проводника.
Preferiti высыпались в признательностях. Они были в восторге от того, что им выпала редкая честь вступить в знаменитый Passetto. Прежде чем удалиться, камерарий открыл замки двери, и точно в выделенное время появился ориентального вида священнослужитель с факелом в руках. Этот священнослужитель пригласил радостно взволнованных кардиналов войти в тоннель.
Из тоннеля они так и не вышли.
"Они будут ужасом. А я стану верой".
Нет... Ужас - это я.
***
Камерарий, пошатываясь, бродил через окунутый в темноту собор Святого Петра. Каким-то непостижимым образом, прорвавшись сквозь безумие, сквозь чувство вины и отодвинув в сторону образ мертвого отца, к нему пришло ощущение необычайного просветления. Башка, несмотря на действие морфина, была совершенно четкой. Это было ощущение собственного высокого предназначения. "Я знаю свою судьбу", - думал он, восхищаясь открывшимся ему видением.
Этим вечером все с самого начала шло не так, как он задумал. На его пути возникали негаданные препятствия, камерарий успешно их справлялся, внося необходимые исправления в начальные планы. Вначале он не мог и предположить, что все так закончится. И лишь теперь узрел величие этого предначертанного для него Богом конца.
Иначе закончить свое земное существование он просто не мог.
Невозможно представить, какой ужас испытал он в Сикстинской капелле, задавая себе вопрос, не покинул ли его БОГ. Для каких же действий он его назначил?! Камерарий упал на колени. Его одолевали сомнения. Клирик напрягал слух, чтобы услышать голос Всемилостивый, но слышал только молчание. Он молил Бога даровать ему знак. Возносил о наставлении на путь верный. Чего желает Бог? Неужели дебоша и гибели церкви? Нет! Ведь не кто другой, как сам Создатель, приказал камерарию действовать. Разве не так?
И затем он увидел его. Прямо на алтаре. Знак. Духовное указание. Нечто совершенно повседневное, но представшее теперь в ином свете. Распятие. Уродливое, изготовленное из дерева. Иисус на кресте. В этот момент для него все стало ясно... он был не одинок. Теперь он никогда не будет одиноким.
Это была Его желание... Именно этого Он от него хотел.
Создатель всегда требовал максимальных жертв от самых любимых своих чад. Почему камерарию потребовалось столько времени, чтобы это постигнуть? Может быть, он слишком страшился? Или чувствовал себя безнравственным? Впрочем, теперь это не имело значения. Господь нашел выход. Камерарий теперь знал, с какой целью был спасен Роберт Лэнгдон. Для того, чтобы открыть правду. Чтобы неизбежно подвести дело к необходимому концу.
Это был единственный путь спасения церкви! Когда камерарий спускался в нишу паллиума, ему казалось, что он плывет по воздуху. Воздействие морфина все более увеличивалось, но камерарий знал, что его ведет Бог.
Он слышал где-то вдали голоса выбежавших из Сикстинской капеллы и присутствующих в растерянности кардиналов. Кто-то отдавал громкие приказы швейцарским гвардейцам.
Они его не найдут. Просто не успеют.
Камерарий чувствовал, как какая-то сила все быстрее и быстрее привлекает его вниз, туда, в углубление, где вечно блещут девяносто девять наполненных благоуханиями лампад. Господь отдаёт его на Святое место. Камерарий направился к дверям, накрывающим вход вниз, в Некрополь. Именно в Некрополе должна закончиться для него эта ночь. В священной тьме под землей. Он взял одну из лампад и приготовился к спуску.
Но, подойдя к дверям, камерарий замер. Нет, здесь что-то не так. Каким образом его избавление поможет Богу? Одинешенький и тихий конец? Иисус страдал перед глазами всего мира. И сейчас Творец должен был желать именно этого. Такова должна быть Его воля! Камерарий хотел услышать голос Бога, но в ушах был лишь шум, вызванный действием морфина.
"Карло, - вдруг раздался голос матери, - у Бога для тебя грандиозные планы".
Камерарий был потрясен.
Затем, безо всякого предостережения, к нему снизошел Господь.
Карло Вентреска стоял и смотрел. На мраморной стене рядом с ним двигалась его собственная тень. Большая и пугающая. Мглистый силуэт, казалось, плыл в золотом блистании. Вокруг него мигало пламя лампад, и камерарий был похож на возносящегося в небо ангела. Он постоял некоторое время, раскинув руки, а затем повернулся и начал подниматься по ступеням.
***
Суета в коридоре у Сикстинской капеллы длилась уже добрых три минуты, но никто так и не смог обнаружить камерария. Можно было подумать, что этот человек растворился в ночи. Мортати был готов велеть начать поиски по всему Ватикану, но в этот момент площадь Святого Петра взорвалась экзальтированным ревом. Ликованье толпы достигло высшей точки. Кардиналы обменялись взглядами. Мортати закрыл глаза и прошептал:
- Да поможет нам Бог.
Второй раз за ночь вся коллегия кардиналов повысыпала на площадь Святого Петра. Поток священников увлек за собой Лэнгдона и Витторию, и те тоже оказались под ночным небом. Все прожектора прессы были обращены на базилику. А там, на священном папском балконе в самом центре фасада, стоял, воздев к небесам руки, камерарий Карло Вентреска. Даже издали он казался воплощением чистоты. Скульптура в белом одеянии, залитая светом.
Атмосфера на площади продолжала усиливаться, и через несколько секунд препятствия, взведенные швейцарскими гвардейцами, рухнули. Поток восторженных людей устремился к базилике. Кто-то кричал, кто-то рыдал или напевал. Блистали прожектора, сверкали вспышки фотокамер. Одним словом, на площади перед собором делался полный ад. Беспорядок усиливался по мере того, как разрасталась толпа у подножия собора. Казалось, никто и ничто не сможет это остановить.
Но все же отыскался человек, которому это удалось. Стоящий на балконе камерарий распростер над беснующейся толпой руки и склонил голову в молчаливой молитве. Вначале по одному, потом десятками, а затем сотнями и тысячами люди последовали его примеру.
Над площадью повисла тишина... словно толпу прельстили.
***
В душе камерария бушевал ураган. В его помутившемся сознании, сменяя одна иную, вихрем проносились молитвы. Мольбы надежды заменялись воплями раскаяния...
Простите меня... Отец... Мама... вы преисполнены милости... вы - церковь... упрашиваю вас понять смысл жертвы, которую приносит рожденный вами сын.
О, Иисус... избавь нас от геенны огненной... Прими все души в небесах, и прежде всего души тех, кто более всего нуждается в Твоей милости...
Камерарию не нужно было открывать глаза, чтобы увидеть толпу внизу и телевизионные камеры, показывающие его всему миру. Он душой ощущал их присутствие. Даже испытывая мучения, он чувствовал необыкновенное целостность людей, и это его пьянило. Казалось, что от него по всему миру улечься соединяющая человечество невидимая сеть. Перед экранами телевизоров дома и у радиоприемников в авто весь мир молился Богу. Словно повинуясь велению одного огромного сердца, говорящие на сотнях языков обитатели множества стран одновременно обратились к Творцу. Слова, которые они нашептовали, были для них новыми. Но они знали их всегда. Эти древние слова истины хранились в их душах.
Казалось, эта гармония будет продолжаться вечно.
Царившая на площади тишина вскоре снова сменилась ликующим пением.
Камерарий понял, что настал нужный момент.
Святая Троица, я отдаю Тебе все самое дорогостоящее - тело, кровь, душу... как плату за принуждение, грех, богохульство и невежество.
Камерарий вновь начал ощущать физическую боль. Она растекалась по его телу, и ему захотелось сорвать одежду и в кровь ногтями разодрать плоть, как он разодрал ее две недели назад в ту ночь, когда Бог впервые явился к нему. Не забывай, какие страдания перенес Христос. Грудь камерария горела огнем. Даже морфин был не в силах приглушить боль.
Моя миссия на земле окончена.
Весь ужас достался ему. Им оставалась надежда. В нише паллиума, следуя воле Бога, камерарий совершил помазание. Там он изобильно омочил волосы, тело, одежду, лицо и руки и теперь весь был пропитан святыми духовитыми маслами из лампад. Масла пахнули так же сладостно, как когда-то пахнула мама, и очень хорошо горели. Это будет благостное поднятие. Прекрасное и почти мгновенное. И он оставит после себя не позорный скандал... а новую силу и отстроенную веру в чудеса.
Сунув руку в карман мантии, он нащупал крошечную милую зажигалку, которую прихватил в нише паллиума.
Затем камерарий прочел стих из Библии: "И когда огонь поднялся к небесам, ангел Божий вознесся в этом пламени".
И вот кнопка зажигалки оказалась под его большим пальцем.
На площади Святого Петра звучали гимны.
***
Мир никогда не забудет того, что увидел в тот миг.
Из груди стоящего на балконе камерария высоко в небо взмахнулся столб пламени. Казалось, что душа священнослужителя избавлялась от своей земной оболочки. Пламя рванулось вверх, мгновенно обхватив все тело клирика. Камерарий даже не вскрикнул. Он поднял руки над головой и обратил лицо к небесам. Огонь обратил его тело в огненный столп. Волшебство, как казалось затаившему дыхание миру, продолжалось вечно. Пламя полыхало все ярче и ярче, а затем постепенно стало опадать. Камерарий исчез. Никто не мог точно сказать, упал ли он за балюстраду или вознесся на небо. Толпа теперь видела только скопление дыма, спиралью уходящее в небо над Ватиканом.