Глава три
От Наташки у меня сохранились всего лишь три фото снимки, из их две -
дилетантские, не очень отчетливые, к тому же слегка потускневшие от времени.
3-я была сделана в фотоателье. Не забываю, как мы с Наташкой направились тама
вместе - две семнадцатилетние подружки, одна хорошая, иная так себе, -
долго прихорашивались перед зеркалом, усердно позировали, а потом
махнулись снимками, снабдив их трогательно-глупыми пожеланиями. Теперь я
уже пренебрегала, что тогда составила на витке собственной фотографии, только
думаю, что-нибудь с вывертом, а вот Наташкино воззвание ко мне было бесхитростно и
наивно, как и она лично: "Наизусть Капе - лучшему люду на свете".
И почерк такой выпуклый, ребяческий. Ужасно поразмыслить, что это было так давно и
что с тех пор все изменилось до неузнаваемости, помимо четкого Наташкиного
лица, лучезарных глаз и ее невыносимой искренности.
Я разглядывала фотографии, разложив их перед собой на обеденном месте, как поделала
это и прежде, когда на меня накатывало заостренное чувство вины. В такие минуты
мне кажется, что я пропустила что-то значительное из того последнего августовского
повечера. Я словно отматываю назад покров памяти и в очередной раз виду
Наташку, пропадающую в подворотне нашего дома, точно в глубоком беспросветном
колодце. Навечно... Навечно! Дьявол, я знаю, в чем моя провина, ведь я так
организовала нашу дружбу, что она была совершенно не схожа на дела,
обыкновенные для женщин нашего года. Почему мы не судачили, не распределялись
собственными небольшими девчоночьими тайнами, не повествовали друг другу о
мальчишках, которые нам влюбились? Не потому ли, что мне на этом фронте
похвастать было нечем, а она, такая шикарная и красивая,
всего-навсего миловала мое себялюбие? Потом уже следователь, к которому
попало Наташино девало, не мог уверовать, что мы были подружками. У него не
улечся в голове, как я могла не знать, был ли у Наташи юноша.
"Что за подружки подобные? - недоумевал он, яростно пожимая плечами. -
Что все-таки, ты ее никогда об этом не требовала?"
Да, не спрашивала, не требовала! Впрочем уже додумывалась, что в ее жизни
выходило нечто значительное: по очам, по малопонятным недомолвкам, по тому, как
она думала и ретировалась в себя. Меня до сих пор не оставляет чувство,
что, отрекись я тогда от собственных основ невмешательства в посторонную жизнь и
спроси, она бы мне все сказала. Так нет же, я хотела быть разумной и
поступательной и опасалась появиться любознательной и неотступной, а потому
делала отличное предложение ей все разрешить наиболее, за что и маялась теперь.
- Все, достит опоздалых сожалений, - произнесла я себе и прибрала фото снимки
на бывшее пространство, все, кроме одной, той самой, сделанной в ателье, потому
что я что-то для себя решила. Отыскала в обеденном месте незапятнанный пакет и инвестировала в него
снимок, а потом придвинула к себе телефон и накопила номер фотокора вечерней
газеты, в которой я работала до того, как перешла на пышноватые пища
"Губернского вестника", происходившие мне в итоге боком. Фотокора призывали
Валентином, и он был не только добрым молодым человеком, но и истинным
специалистом, а заключительнее для меня очень даже значительно важно.
Мне посщастливилось - Валентин был на месте и своими руками снял трубку после
третьего гудка. И мне как будто бы обрадовался.
- Капитолина, ты, что ли? Нечто я тебя по ораю не разузнал, разбогатеешь
- не позабудь поделиться.
- Поделюсь, - посулила я и интересовалась:
- Валентин, у тебя очень много работы?
- Воспринимаю в твоем тоне как обычно нехарактерные тебе робкие ноты, -
хмыкнул он. - Что, хочешь меня нанять?
Я останавливаться:
- Да... То есть не совсем так. У меня есть просьбица, маленькая в принципе,
это целиком зависит от того, как у тебя с течением времени...
- Да скажи сразу, чего надобно, - буркнул Валентин, и я услыхала дальные
гласа, следовательно, к деревену кто-то зашел.
- Мне необходимо перефотографировать одну престарелую фотографию, - сообщила я. - Имеешь возможность это
делать для меня попрытче?
- Только для тебя, - заявил он.
- Когда к тебе можно внестись? - осведомилась я на всякий случай.
- Да я сегодня буду стоять в редакции часов до 8, халтурку одну
надо делать, - сознался Валентин.
- Тогда я посету к тебе часиков этак.., ну, скажем, в половине седьмого.
Лады?
- Лады, - легкомысленно откликнулся Валентин и положил трубку.
То, что Валентин брался припоздниться, меня вполне устраивало. Сейчас
мне менее всего желалось улавливать на себе раскосые взгляды и с кем-нибудь
разъясняться, а потому я здорово надеялась, что к 18-ти 30 в
коридоре "Вечерки" я уже никого не пересекаю, кроме уборщицы, которой вряд ли
захочется допытывать меня о планах на будущее.