Лучшие рассказы современности

Апостолический дворец является не чем другым, как конгломератом зданий, расположенных в северо-восточном углу Ватикана рядом с Сикстинской капеллой. Окна замка сходят на площадь Святого Петра, и во замке находятся как собственные помещение папы, так и его пролетарий кабинет.
Лэнгдон и Виттория молча следовали за коммандером по долгому коридору в стиле рококо. Вены на шее командира швейцарской гвардии вздулись и вибрировали от ярости. Поднявшись по лестнице на три просвета, они оказались в большем, слабо хорошо освещенном зале.
Лэнгдон не мог поверить своим глазам. Скрашивающие помещение предметы искусства - картины, статуи, гобелены и милое прострачивание (все в отличном пребывании) - заслуживали, видимо, сотни тысяч долларов. Чуть ближе к дальней стене зала в фонтане из белоснежного мрамора произносила вода. Оливетти свернул влево, в глубокую нишу, и подошел к одной из расположенных там дверей. Подобной гигантской двери Лэнгдону видеть еще не доводилось.
- Ufficio di Papa, - объявил Оливетти, сердито покосившись на Витторию. На девушку взгляд коммандера не изготовил ни малейшего воспоминания. Она подошла к двери и решительно стукнула.
"Папский кабинет",- подумал Лэнгдон. Он с трудом мог поверить, что стоит у входа в одну из самых святых комнат всего католического мира.
- Avanti, - донеслось из-за дверей.
Когда дверь открылась, Лэнгдону пришлось закрыть глаза рукою, настолько ослепляющим оказался солнечный свет. Прежде чем он снова смог увидеть мир вокруг нас, прошло довольно много времени.
Кабинет папы напоминал бальный зал, а вовсе не деловитой кабинет. Полы в помещении были из красного мрамора, на стенах рисовались яркие фрески. С рослого потолка свисала колоссальных размеров галерка, а из окон раскрывалась обворожительная панорама потушенной погожим светом площади Святого Петра.
Большой Боже, подумал Лэнгдон. Вот это действительно то, что в объявлениях называется "отличная комната с замечательным видом из окошек".
В дальнем конце зала за огромным резным столом сидел человек и что-то быстро строчил.
- Avanti, - повторил он, отсрочил в сторону перышко и знаком пригласил их подойти ближе.
Первоначальным, чуть ли не действующим шагом, двинулся Оливетти.
- Signore, - произнес он оправдывающимся тоном. - No ho potato <Я не могу (ит.).>...
Человек, жестом оборвав шефа гвардейцев, поднялся из-за стола и внимательно посмотрел на посетителей.
Камерарий совершенно не походил на одного из непрочных, слегка юрого вида старичков, которые, как всегда казалось Лэнгдону, заселяли Ватикан. В руках он не держал преклоненных четок, и на груди у него не было ни креста, ни панагии. Одет камерарий был не в тяжкое одеяние, как можно было ожидать, а в несложную сутану, которая подчеркивала атлетизм его фигуры. На вид ему было под сорок - возраст по эталонам Ватикана почти молодежный. У камерария было на удивление красивое лицо, голову приукрашивала копа каштановых волос, а травяные глаза лучились внутренним светом.
Создавалось впечатление, что в их глубокой глубине пылит огонь какого-то таинственного знания. Однако, приблизившись к камерарию, Лэнгдон увидел в его глазах и безграничную утомление. Видимо, за последние пятнадцать дней душе этого человека пришлось мучить больше, чем за всю предыдущую жизнь.
- Меня зовут Карло Вентреска, - сказал он на прекрасном английском языке. - Я - камерарий покойного папы.
Камерарий говорил негромко и без всякого престижа, а в его произношении лишь с большим трудом можно было уловить легкий итальянский акцент.
- Виттория Ветра, - сказала девушка, протянула руку и добавила: - Возблагодаряем вас за то, что согласились нас принять.
Оливетти недовольно скособочился, видя, как камерарий пожимает руку девушке в шортах.
- А это - Роберт Лэнгдон. Он преподает историю религии в Гарвардском университете.
- Padre, - сказал Лэнгдон, пытаясь придать благозвучие своему италийскому языку, а затем, низко склонив голову, протянул руку.
- Нет, нет! - рассмеялся камерарий, предлагая американцу распрямиться. - Присутствие в кабинете Святого отца меня непорочным не поделает. Я простой священник, оказывавший, в случае необходимости, возможную помощь мертвому папе.
Лэнгдон распрямился.
- Прошу вас, садитесь, - сказал камерарий и сам пододвинул три стула к своему столу.
Лэнгдон и Виттория сели, Оливетти сохранился торчать.
Камерарий занял свое место за столом и, скрестив руки на груди, вопрошающе взглянул на визитеров.
- Синьор, - сказал Оливетти, - это я виноват в том, что женщина появилась к вам в подобном наряде...
- Ее одежда меня нисколечко не тревожит, - ответил камерарий устало. - Меня тревожит то, что за тридцать минут до того, как я должен открыть совет, мне звонит дневальный телефонист и извещает, что в вашем кабинете находится девушка, хотящая предупредить меня о значительной опасности. Служба безопасности не удосужилась мне ничего известить, и это действительно меня беспокоило.
Оливетти жиганулся по стойке "кротко", как боец на поверке.
Камерарий всем своим видом показывал на Лэнгдона какое-то магнетическое влияние. Этот человек, видимо, обладал исключительной харизмой и, несмотря на юность и явную усталость, излучал властность.
- Синьор, - сказал Оливетти извиняющимся и в то же время упрямым тоном, - вам не следует тратить свое время на проблемы безопасности, на вас и без того возложена огромная ответственность.
- Мне прекрасно известно о моей ответственности, и мне известно также, что в качестве direttore intermediario я отвечаю за безопасность и благоденствие всех участников конклава. Итак, что же происходит?
- Я осмеливаю ситуацию под властью.
- Видимо, это не совсем так.
- Гляните, отец, вот на это, - сказал Лэнгдон, достал из кармана покоробленный факс и вручил листок камерарию.
Коммандер Оливетти предпринял новую попытку взять дело в свои руки.
- Отец, - сказал он, сделав шаг вперед, - прошу вас, не утруждайте себя мыслями о...
Камерарий, не обращая никакого внимания на Оливетти, взял факс. Бросив взгляд на тело убитого Леонардо Ветра, он судорожно вздохнул и спросил:
- Что это?
- Это - мой отец, - ответила трепещущим голосом Виттория. - Он был священником и в то же время ученым. Его убили прошлой ночью.
На лице камерария появилось выражение настоящего роли, и он палатально произнес:
- Неимущее дитя. Примите мои соболезнования. - Поп озарил себя крестом, с омерзением взглянул на листок и спросил: - Кто мог... и откуда этот ожог на его... - Он умолк, внимательно вглядываясь в изображение.
- Там выжжено слово "Иллюминати", и вам оно, без сомнения, знакомо, - сказал Лэнгдон.
- Я слышал это слово, - с каким-то странным выражением на лице ответил камерарий. - Но...
- Иллюминаты убили Леонардо Ветра, чтобы своровать новый...
- Синьор, - вмешался Оливетти, - но это же полный нелепость. О какой-никаком сообществе "Иллюминати" может идти речь?! Братство давно прекратило свое существование, и мы сейчас имеем дело с какой-то весьма сложной фальсификацией.
На камерария слова коммандера, видимо, изготовили впечатление. Он навечно задумался, а потом взглянул на Лэнгдона так, что у того непроизвольно завладело запах.
- Мистер Лэнгдон, - наконец сказал священнослужитель, - всю свою жизнь я провел в лоне католической церкви и хорошо знаком как с басней об иллюминатах, так и с легендами о... клеймении. Однако должен вас предупредить, что я отношусь современности. У христианства достаточно оригинальных врагов, и мы не можем тратить силы на борьбу с восставшими из небытия фантами.
- Знак абсолютно аутентичен! - ответил Лэнгдон, как ему самому показалось, чересчур вызывающе. Он протянул руку и, брав у камерария факс, развернул его на сто восемьдесят градусов.
Подметив диковинную симметрию, священник замолчал.
- Самые нынешние ПК оказались неспособными создать столь симметричную амбиграмму этого слова, - продолжил Лэнгдон.
Камерарий сложил руки на груди и долго хранил молчание.
- Братство "Иллюминати" мертвенно, - наконец произнес он. - И это - многознаменательный факт.
- Еще вчера я мог бы полностью с вами договориться, - сказал Лэнгдон.
- Вчера?
- Да. До того как произошел целый ряд удивительных событий. Я считаю, что организация снова вынестись на поверхность, чтобы минуть древнее обязанность.
- Боюсь, что мои познания в истории успели несколько заржаветь, - произнес камерарий. - О каком обещанье идет речь?
Лэнгдон сделал глубокий вздох и сказал:
- Истребить Ватикан!
- Уничтожить Ватикан? - переспросил камерарий таким тоном, из которого вытекало, что он не столько испуган, сколько смущен. - Но это же невозможно.
- Боюсь, что у нас для вас есть и другие гадкие новинки, - сказала Виттория.