Продолжение
Роберт Лэнгдон босиком ходил по собственному порожному викторианскому таунхаусу в Массачусетсе, аккуратно сдавливая в ладонях дымящуюся кружку с постоянным снадобьем от бессонницы - колдовским питьем "Нестле". Апрельская луна обливала через окна иллюзорный свет, который головоломными пятнышками резал на ориентальных коврах. Коллеги Лэнгдона всегда подтрунивали над этим его жилье более смахивает на антропологический музей, ежели на частный очаг. Полочки в комнатах загромождены презанятными вещами со всего мира. Страхолюдная маск с применением Ганы, милой крест из Испании, фигура обряженного в тунику божества из Эгеи, знак неувядаемой мощь молодой бойца с Борнео.
Лэнгдон, присев на окованный медью ящик из Бомбея, блаженствовался животворным наитеплейшем благоуханного шоколада. Побочным зрением он видал в оконном стекле собственное отображение. Коверканное, неяркое... истиннее призрак. Кроме всего прочего ветшающее призрак, поразмыслил он, - бесчеловечное обращение о том, что его все еще молодая воротила заключена в временную оболочку.
Впрочем сорокапятилетний Лэнгдон и не был украшав в лучшем осмысливании данного слова, у него, как замечались его сотрудницы, была наружность "эрудита": сивые пряди в плотных пепельно-каштановых волосах, любопытные прозорливые лазурные глаза, обольстительно вкусный низенький глас, убежденная беспечная усмешка спортсмена из институтской команды. Занимавшийся скачками в водичку в школе и институте, Лэнгдон сберег сложение тела пловца - 6 футов тренированных мускул. Он скурпулезно удерживал физиологическую фигуру, каждый день по 50 раз восполняя дорожку в институтском водоеме.
Товарищи Лэнгдона постоянно почитали его некоторой загадкой, человеком, заблудившимся неизвесно где меж веками. В выходящие его можно было увидать в окружении студентов, когда он, примостившись в отертых джинсах напрямую на каком-то кремне, обговаривал с ними замысловатые вопросы компьюторной графики или не менее сложноватые проблемки летописи религии. Однако он глядел настолько же конечно, когда в твидовом пиджаке от Харриса декламировал лекцию на изобретении какой-либо музейной выставки, где его очень добровольно снимали для элитарных иллюстрированных журналов.
Хотя как учитель Лэнгдон и был любители жестких законов и твердой выдержки, он первоначальным посреди профессуры ввел в практику то, что сам именовал "размыканным художеством добросердечной невиновной забавы". Он с инфекционным фанатизмом исповедовал и проповедал введение в тренировочный процесс требуемых для возобновления таланты к интеллектуальной деловитости веселий, нежели завоевал дружеское известие со стороны студентов. Они наименовали его Дельфином, имея в вижу и его легковесный дружеский нрав, и вымышленную дееспособность во время забавы в ватерполо неожиданно углубленно нырнуть и при помощи лукавых передвижений чуть ли не у самого низа водоема покинуть в дураках всю команду соперника.
Лэнгдон отдельно посижевал в порожном таунхаусе, уставившись в темноту отсутствующим глазами. Внезапно тишину вновь порвал звонок, на данный раз факса. Рассердиться как надо сил у него не достало, и он лишь хохотнул, утомило и совсем не забавно.
"Ох уж данные мне Божьи твари! - подумал он. - Вот уже 2 тыщи лет ожидают собственного мессию вот и все никак не уймутся".
Он отнес порожную кружку на кухню и нерасторопно прошлепал необутыми ступнями в опушенный грубыми панелями кабинет. На поддоне факса пролеживал листок бумажки. С печальным вздохом он предпринимал его в руки, и в тот же мгновение на него стремительно напасл приступ тошноты.
Грамотей не мог отколоть взора от изображения мертвеца. Шейка у асбсолютно голого человека была свернута так, что виден был только затылочек. На груди чернел ужасный ожог. Некто заклеймил собственную жертву... выжег одно-единственное словечко. Словечко, которое Лэнгдон ведал. Ведал напамять. Не веруя собственным очам, он вглядывался в высокопарную вязь букв.
- Иллюминати... - заикаясь сказал он во всеуслышанье, чувствуя, как сердечко громко забилось о ребра. Не может быть...
Медленным-медленным ходом, уже загодя зная, что он увидит, Лэнгдон переворотил контент факса вгору ногами. И, бесшумно двигая губками, почитал отстуканное вслед за тем слово. Сопротивляясь явному, не веря своим глазам, он вновь и вновь крутил в руках лист бумаги...
- Иллюминати, - почему-либо шепнул он наконец-то.
Асбсолютно изумлённый, Лэнгдон свалился в кресло. Посидел пару месяцев, прибывая в себе и пытаясь намериться с думами. И только затем приметил помигивающий алый бленкер факса. Этот, кто послал ему факс, все еще сохранился на полосы... желал, вероятно, с ним говорить. Лэнгдон в робости долго видел на возбуждающе подмигивающий огонек.
Потом, трепеща как будто в ознобе, поднял трубку.