Лучшие рассказы современности

Лэнгдон не имел ни малейшего представления о том, куда подвигается. Рефлексы и интуиция служили ему компасом, который уводил его от смертельной опасности. Локти и колени от передвижения под скамьями безжалостно болели, однако американец продолжал усердно ползти. Внутренний голос подсказывал ему, что надо двигаться влево. Если удастся добраться до центрального прохода, то можно будет коротким примечательном достичь выхода, думал он. Однако еще через миг ученый осознал, что это невозможно. Центральный проход перекрывала пламенная стена. Пока его мозг лихорадочно искал возможные пути спасения, Лэнгдон продолжал ползти. Справа, совсем близко от него раздавались шаги убийцы.
К тому, что произошло через несколько мгновений, Лэнгдон был совершенно не готов. Он полагать, что до того, как он окажется на открытом пространстве, ему еще предстоит проползти по меньшей мере десять футов. Однако ученый обсчитался. Неожиданно прикрытие над его головой исчезло, и он на миг замер, высунувшись чуть ли не до пояса из-под последнего ряда скамей. До дверей церкви было рукой подать. С правой стороны от него высилась скульптура, которая и привела его сюда и о которой он совершенно забыл. С точки, в которой находился Лэнгдон, изваяние казалось громадным. Произведение Бернини "Экстаз святой Терезы" действительно полезно роняло на порнуху. Полулежащая на спине святая выгнулась в пароксизме страсти. Уста Терезы был искривлен, и казалось, что из него вот-вот вырвется стон оргазма. Над святой возвышался ангел, указывая вдаль своим пламенным копьем.
В скамью над самой головой Лэнгдона ударила пуля. Ученый неожиданно для себя резко сорвался с места - так, как уходит на дистанцию спринтер. Не осознавая до конца своих действий и толкаемый только адреналином, он, слегка пригнувшись, зигзагами помчался на право. Когда позади него прогремел очередной выстрел, Лэнгдон снова нырнул на пол головой вперед. Проскользив несколько футов по мраморному полу, он стукнулся об огораживание ниши в правой стене храма. В этот момент он увидел ее. Виттория! Ее обнаженные ноги были искуственно подвернуты, но каким-то шестым чувством американец смог ухватить, что девушка еще подышит. Однако помочь ей он не мог. На это у него не было времени.
Убийца обошел ряды скамей в левом дальнем углу церкви и двинулся в направлении Лэнгдона. Ученый понимал, что через несколько мгновений все будет довольно. Убийца поднял пистолет, и Лэнгдон сделал то один-единственное, что еще мог сделать. Он броском победил ограждение и оказался в нише. В тот момент, когда его тело тронуло матово-белого пола, с колонны низкой балюстрады брызнула матово-белая кроха: в колонну, рядом с которой он только что находился, потрафила пуля.
Продвигаясь на четырех костях в глубину ниши, Лэнгдон чувствовал себя затравленным зверьком. Находившийся в углублении стены предмет по какой-то странной иронии полностью отвечал ситуации. Это был массивный саркофаг. "Теперь же, возможно, мой", - подумал ученый. Даже по габариту каменный гроб был ему кстати. Подобного рода саркофаги - несложные, без всяких драгоценностей мраморные ящики - величались scatola. Экономная гробница. Саркофаг стоял на двух матово-белых плитах, чуть возвышаясь над полом. Лэнгдон смекнул ширину проема, раздумывая, нельзя ли в него забиться.
Звук шагов раздался совсем рядом.
Не видя иных альтернатив, Лэнгдон притиснулся к полу и подполз к саркофагу. Упершись руками в каменные подставки, он, подобно пловцу брассом, сильным скачком заперел торс в пространство между саркофагом и полом. Валил выпал.
Лэнгдон испытал то, что никогда раньше ему испытывать не приходилось... он услышал неизвестный звук и ощутил легкое дыхание ветра у щеки. Пуля пробежала совсем рядом. Ее художественный свист, как ему показалось, больше всего напоминал звук, который возникает в тот момент, когда для удара гордится долгий кнут. С мрамора снова брызнули крошки, и Лэнгдон почувствовал, как по лицу полилась кровь. Собрав последние силы, он очередным рывком укрыл все тело в проеме между полом и каменным гробом. Разбивая ноготки о пол и обдирая спину о мрамор гроба, американец сумел вылезти из-под саркофага с другой стороны.
Все. Далее тупик.
Перед его лицом была дальняя стена полуокруглой ниши. Теперь он не сомневался в том, что это тесное место за каменным гробом станет его могилой. И очень скоро, промелькнула мысль, когда он увидел командированный на него ствол пистолета. Ассасин держал оружие синхронно полу, и задувало видело прямо в грудь Лэнгдона.
Ошибаться было невозможно.
Повинуясь инстинкту сохранения, Лэнгдон улегся на живот лицом вниз и растянулся вдоль саркофага. Затем он уперся руками в пол и отжался. Из приобретенных от осколков стекла академия на руках полилась кровь. Однако ученый, побеждая боль, сумел оторвать тело от пола. Прогремела серия выстрелов, и Лэнгдон почувствовал удар пороховых газов. Пули пробежали под ним, превратив в пыль большой кусочек стены из ноздреватого италийского известняка травертина. С трудом удерживаясь на руках и закрыв глаза, Лэнгдон молил о том, чтобы выстрелы прервались.
И его мольба была услышана.
Вместо грома выстрела раздался лишь сухой щелчок резва. Обойма была пуста.
Лэнгдон очень медленно открыл глаза, словно опасаясь, что движение век произведет слишком много шума. Справляясь боль и усталость, он, выгнувшись словно киска, сдерживал свое тело в неестественной позе. Американец даже боялся дышать и лишь напрягал слух в надежде услышать удаляющиеся шаги убийцы. Тишина. Он подумал о Виттории и едва не заскрипел зубами, страдая от того, что не в силах ей помочь.
Нарушивший тишину звук показался Лэнгдону оглушающим. Это было почти несказанное рычание, вызванное ограничивающим усилием сил.
Саркофаг над головой Лэнгдона вдруг стал валиться набок. Ученый рухнул на пол в тот момент, когда на него начали обрушиться сотни фунтов мрамора. Мощь тяжести осилила силу трения. Крышка гроба, соскользнув первой, на осколки разбилась от удара о пол совсем рядом с ним. Мраморный гроб скатился со своих опор и начал падать вверх низом на Лэнгдона. Пока саркофаг, теряя равновесие, упадал, ученый понял, что он либо окажется похороненным под пустотелой мраморной глыбой, либо его расплющят ее края. Лэнгдон вовлечь голову, подогнул ноги и вытянул руки вдоль тела. После этого он закрыл глаза и стал ждать удара.
Когда это произошло, земля под ним задрожала. Верхний край саркофага ударился о пол в каких-то миллиметрах от его головы, и даже его левая десница, которая, как считал американец, неизбежно будет раздавлена, каким-то чудом осталась цела. Он открыл глаза и увидел полоску света. Лицевая сторона гроба не упала на пол и еще держалась на концах опор. Теперь Лэнгдон смотрел в лицо смерти. При всем этом - буквально.
Сверху на него порожными орбитами смотрел начальный житель гробницы. Труп, как часто приключается в период разложения, приклеилось спиной ко дну гроба. Скелет несколько мгновений повисал над ним, словно боязливый возлюбленный, а затем с высохшим треском рухнул вниз, чтобы закончить американца в свои объятия. В глаза и рот Лэнгдона посыпались прах и тонкие фрагменты костей.
Лэнгдон еще ничего толком не успел понять, как в просвете между полом и вовруем саркофага появилась чья-то рука и принялась соскальзывать по полу, словно алчущий питон. Рука продолжала виться до тех пор, пока пальцы не отыскали шею Лэнгдона и не замкнулись на его горле. Американец пытался сопротивляться, но стальная рука продолжала сжимать его кадык. Война была пессимистичной, поскольку обшлаг изнаночного рукава пиджака был прижат к полу краем гроба и действовать приходилось только одной рукой.
Применяя все независимое пространство, Лэнгдон нагнул ноги в стремлению нащупать дно гроба. Наконец это ему удалось, и в тот миг, когда захват на горле стал невыносимым, он что было сил ударил в дно саркофага обеими ногами. Саркофаг двинулся едва заметно, но и этого оказалось достаточно, чтобы чудом державшийся на краях опор каменный ящик окончательно упал на пол. Край гроба прижал руку убийцы, и до Лэнгдона донесся сдавленный крик боли. Пальцы на горле профессора разжались, и рука исчезла во тьме. Когда убийце удалось освободиться, край стопудового каменного ящика со стуком упал на совершенно приглаженный мраморный пол.
Мир погрузился в полную тьму.
И в тишину.
В возлежащий вверх дном саркофаг никто не стучал. Никто не пытался под него заглянуть. Полная темнота и мертвая тишина. Покоясь в куче праха, Лэнгдон пытался прогнать охвативший его ужас мыслями о девушке.
Где ты, Виттория? Жива ли ты?
Если бы ему была известна вся правда - весь тот ужас, в котором вскоре предстояло очухаться девушке, он желал бы ей скорой и легкой смерти. Ради ее же блага.

Третий тур голосования. Избрание папы снова не состоялось.
Кардинал Мортати начал молиться о удивительной вещи. Боже, пришли же претендентов! Куда они подевались? Отсутствие одного кандидата Мортати мог бы понять. Но чтобы все четыре? Подбора не было. Для того чтобы кто-то из присутствующих получил большинство в две тридцати процентов, требовалось вмешательство самого Творца.
Когда очутили запоры, Мортати и все остальные кардиналы одновременно поворотиться, чтобы взглянуть на входную дверь. Мортати знал, что, согласно закону, дверь Сикстинской капеллы открывается лишь в двух случаях - чтобы забрать внезапно заболевшего члена конклава или впустить опоздавших кардиналов.
Слава Богу, отыскались preferiti!
Престарелый кардинал возрадовался всем сердцем. Конклав избавлен.
Но когда открылась дверь, по Сикстинской капелле пронесся вздох. И это не было вздохом радости или облегчения. Увидев, кто вошел в капеллу, Мортати испытал настоящий шок. Впервые за всю историю Ватикана священный порог во время конклава переступил камерарий. И это было сделано после того, как двери были опечатаны! Невероятно!
Неужели этого человека оставил ум? Камерарий тихо приблизился к алтарю, повернулся лицом к буквально разбитой его появлением аудитории и произнес:
- Синьоры, я годил до последней возможности. Настал момент, когда вы должны узнать обо всем.

Лэнгдон и Виттория подбежали к главному входу в церковь Санта-Мария делла Виттория и заметили, что дверь заперта. Виттория трижды выпалила из автоматического пистолета Оливетти в замок, и древний механизм распался.
Как только тяжкая бревенчатая дверь распахнулась, их взору открылось все просторное помещение святыни. Представшая перед ними картина оказалась столь внезапной и такой невозможно нелепой, что Лэнгдон закрыл глаза, не сумев осмыслить все виденное.
Интерьер был сделан в стиле великолепного барокко с вызолоченными стенами и сверкающим золотом алтарем. А точно в центре храма, прямо под главным куполом высилась высокая возвышенность, закрытая из деревянных скамей. Возвышенность горела ярким пламенем, являя собой похоронный костер невероятных размеров. Снопы искр подымали вверх, пропадая где-то под куполом. Лэнгдон поднял глаза и словно оцепенел: настолько страшным было то, что он увидел.
Высоко над этим адским пламенем с левой и с правой стороны потолка свисали две цепи, на которых во время богослужения подымали воскуряла с духовитым ладаном. На сей раз никаких воскурял на цепях не было. Но они все же не свисали свободно. Их использовали совсем для другой цели...
На цепях висело человечее вещество. Это был обнаженный мужчина. Кисти его рук были надежно привязаны к цепям, а сами цепи натянуты настолько, что почти разрывали несчастливого. Его руки были раскинуты в стороны почти горизонтально, и создавалось впечатление, что в пустоте Дома Божьего реивает невидимый крест с сын человеческим на нем страдальцем.
Лэнгдон, стоя бездвижно, словно в параличе, неотрывно смотрел вверх. Через несколько мгновений он испытал еще одно, на сей раз решительное потрясение. Висячий над огнем старик был еще жив. Вот он поднял голову, и пара полных ужаса глаз устремилась на Лэнгдона с безмолвный мольбой о помощи. На груди старика виднелся черный ожог. Это был след от очень горячего клейма. Почитать слово Лэнгдон не мог, но он и без этого знал, что выжжено на груди страдальца. Огонь подымалось все выше и уже приступало вылизывать ступни кардинала, принуждая того покрикивать от боли. Тело старика сотрясалось от безрезультатных попыток скинуть кандалы.
Какая-то невидимая сила привела Лэнгдона в перемещение, и он бросился по основному проходу к большему огнищу. От дыма занимало дыхание. Когда он находился не более чем в десяти футах от невыносимого пламени, ему вдруг показалось, что он на всем ходу наткнулся на стену. Это была стена невыносимого погода, мгновенно опалившего кожу лица. Ученый прикрыл глаза ладонью и рухнул на мраморный пол. С трудом поднявшись на ноги, он попытался продвинуться вперед, но тут же понял, что эту горячую стену ему преодолеть не удастся.
Отступив назад, Лэнгдон обозрел стены храма. Густые шпалеры, думал он. Если удастся хотя бы чуть-чуть смягчить пламя... Но он знал, что шпалер здесь не найти. "Ведь это же церковь в стиле барокко, Роберт, а не какой-нибудь проклятый немецкий замок! Думай!" Он заставил себя снова взглянуть на подвешенного над огнем человека.
Дым и пламя, закручиваясь спиралью, поднимались к потолку. Цепи, к которым были закреплены руки кардинала, шли к потолку и, проходя через шкивы, вновь опускались вниз вдоль противоположных стен. Там они удерживаться при помощи металлических зажимов. Лэнгдон посмотрел на один из зажимов. Тот находился высоко на стене, однако ученому было светло:
если он сумеет добраться до кронштейна и отпустить цепь, то кардинал шевельнется в сторону и окажется в стороне от огня.
В этот миг языки пламени неожиданно взметнулись вверх, и Лэнгдон услышал ужасный, разрывающий душу вопль. Шкура на ногах страдальца начала надуваться пузырями. Кардинала жарили живьем. Лэнгдон сосредоточил все свое внимание на зажиме и побежал к стене.

***

А в глубине церкви Виттория, ухватившись обеими руками в спинку скамьи, пыталась привести в порядок свои чувства. Раскрывающаяся перед ее глазами картина страшила. Она заставила себя отвести взгляд в сторону. "Делай же хоть что-то!" Интересно, где Оливетти? Видал ли он ассасина? Смог ли взять его? Где они теперь? Виттория двинулась вперед, чтобы помочь Лэнгдону, но тут же застыла, услышав какой-то звук.
Звук огня с каждой секундой становился все звучнее, но другой звук тоже был отлично слышен. Звук мерцал где-то очень близко. Источник циклического импульсного звука находился за рядом скамей слева от нее. Звук напоминал телефонный сигнал, но ему сопровождал стук. Казалось, что какой-то предмет колотится о камень. Девушка крепко сжала пистолет и двинулась вдоль скамей. Звук стал громче. Подключился, прервался. Включился, выключился.
Подойдя к краю скамей, Виттория поняла, что он доходится с пола из-за угла последнего ряда. Вытянув вперед руку с зажатым в ней оружием, она двинулась на звук, но тут же остановилась, осознав, что и в левой руке держит какой-то предмет. Это был ее сотовый телефон. В панике она совсем пренебрегала, что перед тем, как войти в церковь, нажала на кнопку вызова. Призыв должен был служить предостерегающим сигналом, и аппарат коммандера был настроен на почти безшумную пульсацию. Виттория поднесла свой мобильник к уху и услышала негромкие гудки. Коммандер не отвечал. Девушку охватил ужас, она поняла, что именно может проявляться источником странного звука. Трепеща всем телом, Виттория двинулась вперед.
Когда она увидела недвижимое, безжизненное тело, ей показалось, что мраморный пол церкви поплыл у нее под ногами. На теле не было отпечатков крови, оно не было обезображено давлением. Лишь обернутая на сто восемьдесят градусов голова офицера смотрела в обратном направлении. Перед мысленным взором Виттории предстал раненый труп ее отца, и лишь огромным усилием воли ей удалось отогнать от себя страшное видение.
Сотовый телефон на поясе гвардейца прикасался пола и начинал ударять о мрамор каждый раз, когда расступался очередной вибрирующий сигнал. Виттория выключила свой телефон, и стук тут же прервался. В наступившей тиши она услышала еще один звук. У нее за спиной раздавалось чье-то тяжелое дыхание.
Она начала крутиться, подняв пистолет, но, еще не закончив движения, поняла, что запоздала. Локоть убийцы налетелся в основание шейки девушки, и Виттории показалось, что все ее тело с головы до пят пронизал мощный лазерный луч.
- Теперь ты моя, - услышала она и погрузилась во тьму.

***

В противоположном конце церкви Лэнгдон, балансируя на спинке скамьи и царапая стену, пытался достать до зажима. Однако до унимающего цепь запора оставалось добрых шесть футов. Зажимы специально устанавливались приподнято, чтобы никто не думал помешать службе. Лэнгдон знал, что священники, чтобы добраться до них, пользовались специальной деревянной лесенкой, именуемой piuoli. Где сейчас эта чертова лесенка?! Лэнгдон с унынием огляделся по сторонам. Он припомнил, что где-то видел эту распроклятую лестницу. Но где? Через мгновение он вспомнил, и его сердце прекратилось. Лэнгдон повернулся лицом к буянящему огню. Лестница находилась на самой вершине деревянной кучи и сейчас благоприятно меркнула.
Американец внимательно оглядел всю церковь в надежде увидеть нечто такое, что могло бы помочь ему добраться до зажима.
Куда исчезла Виттория? Может быть, помчала за поддержкою?
Лэнгдон громко позвал девушку, но ответа не последовало.
И куда, к дьяволу, подевался Оливетти?!
Наверху донесся вопль. Кардинал испытывал несказанные страдания. Лэнгдон понял, что опоздал. Он поднял глаза на заживо поджаривающегося князя церкви. Нужно достать воды, думал он. Множество воды. Чтобы хотя бы немного сшибить пламя.
- Требуется вода, будь она проклята! - во всю силу своих легких выкрикнул он.
- Вода будет последующим номером! - прогремел голос из глубины церкви.
Лэнгдон резко повернулся и чуть было не свалился со своей платформы.
По побочному проходу прямо к нему двигался похожий на чудище человек. В бликах огня его глаза пылали черным пламенем, а в руке человек держал пистолет, и Лэнгдон сразу узнал оружие, которое ходил в своем кармане... тот самый пистолет, который у него взяла Виттория.
Охватившая Лэнгдона паника была смесью самых разных боязней. Его первые мысли были о Виттории. Что это звериное с ней делало? Он ее поранил? Или, может быть, даже... В тот же момент ученый понял, что безрассудные крики над его головой бряцат все громче и громче. Кардинал помирал. Ему уже ничем нельзя было помочь. Затем, когда ассасин опустил ствол, направив его в грудь Лэнгдона, ужас, который испытывал американец, обратился внутрь. Он успел прореагировать за долю секунды до того, как прогремел выпал, прыгнув со скамьи и, словно пловец, вытянув вперед руки. Ударившись о край скамьи (удар оказался сильнее, чем можно было ждать), он скатился на пол. Мрамор принял его тело с нежностью морозной стали. Операции слышались справа. Лэнгдон развернулся головой к выходу из церкви и, сильно борясь за жизнь, пополз под скамьями.

***

Высоко над полом базилики кардинал Гуидера докатывал заключительные, самые горькие секунды своей жизни. Он еще был в сознании. Опустив глаза и посмотрев вдоль своего обнаженного тела, он увидел, как пузырится и слезает с плоти кожа его ног. "Я уже в аду, - решил он. - Господи, почему Ты меня покинул?" Кардинал точно знал, что это ад, потому что он смотрел на клеймо на груди сверху... и, несмотря на это, видел его в правильном положении. В силу какой-то адской магии слово имело смысл и читалось:

Лэнгдон и Виттория наблюдали за пьяцца Барберини из беспросветного проулка между двумя домами в западном углу площади. Церковь находилась прямо напротив - едва заметный в темноте купол лишь немного возвышался над находящийся вокруг храм домами. Ночь принесла с собой столь желаемую свежесть, и Лэнгдон был удивлен тем, что площадь оставалась пустынной. Из открытых окон над их головами доносились звуки работающих телевизоров, и это освежило памяло американцу, куда подевались люди.
"...Ватикан до сих пор не дает комментариев... Иллюминаты убили двух кардиналов... присутствие сатанистов в Риме означает... спекуляции о проникновении агентов тайного общества..."
Весть распространялась по Риму с такой же скоростью, как в свое время пламя приткнутого Нероном пожара. Древний город, как и весь остальной мир, затаил дыхание. "Сумеем ли мы остановить сорвавшийся с тормозной системы поезд?" - думал Лэнгдон. Осматривая площадь, ученый вдруг понял, что, несмотря на окружающие ее современные здания, пьяцца Барберини сберегла эллипсовидную форму. Приподнято над его головой на крыше роскошной гостиницы сияла огромная неоновая рекламная инфа. Ему вдруг показалось, что это сияние есть не что иное, как святилище древнего богатыря. Первой на это обратила внимание Виттория. Светящиеся слова необъяснимым образом отвечали ситуации. Гостинница "БЕРНИНИ"
- Без пяти десять... - начала Виттория, оглядывая площадь.
Не закончив фразы, она схватила Лэнгдона за локоть и, потянув глубже в тень, показала на центр площади.
Лэнгдон посмотрел в указанном направлении и оцепенел.
Там в свете уличного фонаря двигались две беспросветные, увернутые в плащи фигуры. Лица этих людей были тайны под черными mantles - классическим ведущим убором вдовствующих подам католического вероисповедания. Лэнгдону показалось, что по площади идут девушки, но с уверенностью он этого сказать не мог. Света уличных фонарей для этого было явно недостаточно. Одна из "девушек" была, видимо, поветше. Она сутулилась и двигалась с заметным трудом. Ее удерживала та, которая со стороны выглядела значительно выше и сильнее.
- Дайте мне пистолет, - сказала Виттория.
- Но не можете же вы просто взять и...
Девушка неощутимо быстрым движением запустила руку в карман его пиджака. Когда она через мгновение достала руку, в ней уже блистал пистолет. Затем, не изготовляя ни малейшего гула, - создавалось впечатление, что ее ноги вообще не касаются брусчатки дорожной, - она двинулась за парой с таким расчетом, чтобы зайти с тыла. Некоторое время Лэнгдон пребывал в растерянности, но затем, проклиная про себя все на свете поспешил вслед за девушкой.
Пара перемещалась очень медленно, и уже через тридцать секунд Виттория и Лэнгдон оказались за спинами увернутых в плащи фигур. Виттория небрежно перекрестила на груди руки, укрыв под ними оружие, так что пистолет можно было пустить в ход за какие-то доли секунды. По мере того как расстояние между ними и парочкой сжималось, девушка шагала все быстрее и быстрее. Лэнгдону, чтобы не опаздывать, приходилось силиться. Когда он, споткнувшись о выступающий камень, ошибился, Виттория ломанула на него сердитый взгляд. Но вовлеченная беседой два, кажется, ничего не услышала.
С расстояния тридцати футов Лэнгдон начал различать их голоса. Раздельных слов он не слышал. До него раздавалось лишь непонятное ворчание. Виттория продолжала гонение. Теперь голоса слышались яснее. Один из них звучал заметно звучнее другого. В нем слышалось возмущение. Лэнгдон ухватил, что этот голос принадлежит старшей даме. Теперь он не сомневался, что перед ним женщины, хотя голос был пошлым и довольно низеньким. Американец напряг слух, чтобы услышать, о чем идет речь, но в этот миг сравнительную тишину рассекал другой голос.
- Mi scusi! <Простите! (ит.)> - произнесла Виттория как можно более дружественно.
Лэнгдон замер, когда закрытые длинными плащами и черными накидками фигуры начали медленно крутиться лицом к девушке. Виттория убыстрила шаг. Теперь она двигалась прямо навстречу им. Она поделала это для того, чтобы противник не успел отреагировать. Когда ученый это понял, ноги почему-то отрешились ему служить. Он видел, как она отбирает руки от груди. В одной руке блеснул пистолет. И в тот же миг через ее плечо он увидел лицо, на которое упал свет уличного фонаря.
- Не надо!!! - крикнул он, кидаясь к Виттории.
Но реакция у девушки оказалась лучше, чем у американца. На долю секунды опередив его идиот крик, она скорым, но в то же время неаккуратным движением подняла руки. Пистолет исчез из поля зрения, когда она облапила себя за плечи так, как часто делают женщины свежыми вечерами. Лэнгдон подбежал к ней, едва не сбив с ног сложную в плащи парочку.
- Добрый вечер! - сказала Виттория, пытаясь скрыть свою потерянность.
Лэнгдон облегченно вздохнул. Перед ними, мрачно глядя из-под черных шалей, стояли две немолодые женщины. Одна из них была настолько ветха, что едва обращалась на ногах. Иная, тоже далеко не молодая, держала ее под руку. У обеих в руках были четки. Неожиданное появление Лэнгдона и Виттории привело их в полное замешательство.
Виттория, несмотря на пытанное потрясение, изобразила улыбку и спросила:
- Dov'e la chiesa Santa Maria della Vittoria? Где здесь церковь?..
Обе женщины одновременно тыкнули пальцами в силуэт полного здания, стоящего на углу дороги, по которой они сюда прибыли.
- E 1а.
- Grazie, - произнес Лэнгдон и, облапив девушку за плечи, мягко завлек ее в сторону. Американец никак не мог прийти в себя из-за того, что они едва не прикончили двух старых дам.
- Non si puo entrare, - сказала одна из дам. - E chiusa temprano.
- Нет входа? - удивилась Виттория. - Церковь перекрыта? Perche?
Обе женщины заболтали одновременно. И заговорили очень сердито. Несмотря на слабое владенье итальянским языком, Лэнгдон многое понял. Пятнадцать минут назад они были в церкви и заносили там молитвы о спасении Ватикана в столь проблемное для него время. Затем в храме появился человек, который огласил, что церковь сегодня прикрывается раньше, чем обычно.
- Hanno conosciuto l'uomo? - напряженно спросила Виттория. - Вы знали этого человека?
Девушки отрицательно раскачали головами и сказали, что человек был "грубым иноземцем", который против воли заставил всех, включая молодого клирика и уборщика, оставить церковь. Священник сказал, что вызовет полицию. Грубиян рассмеялся и сказал, что не противоречит, при условии, что полицейские не позабудут прихватить с собой видеокамеру.
- Камеру? - переспросил Лэнгдон.
Женщины сердито прыснули и, назвав негодяя "bar-arabo", продлили свой путь.
- Bar-arabo? - снова переспросил Лэнгдон. - Наверное, это должно означать "дикарь"?
- Не вовсе, - ответила Виттория (теперь она была взбудоражена). - "Bar-arabo" - это обидная игра слов. Так называют арабов, давая понять, что все они - вандалы. Это означает... араб.
Лэнгдон, вдруг ощутив замораживающий душу ужас, посмотрел на церковь. За разноцветными витражами окон, как ему показалось, что-то происходило.
Виттория неуверенно извлекла сотовый телефон и нажала на кнопку автоматического набора.
- Надо предупредить Оливетти, - сказала она.
Потерявший дар речи Лэнгдон прикоснулся к ее руке и дрожащим пальцем показал на церковь.
Виттория, не в силах что-нибудь сказать, шумно вовлечь в себя воздух.
Разноцветные стекла окон храма вдруг стали похожи на ожесточенные светящиеся глаза... Глаза сверкали все яснее, и за витражами очень скоро стали видны языки пламени.

На площади Святого Петра раскатались настоящие военные действия. Все вдруг начали проявлять невообразимую злость. Микроавтобусы прессы, словно штурмовые машины, устремлялись захватить самый спокойный плацдарм. Репортеры готовили к работе сложную электронику так, как солдаты стряпят к поединку оружие. Они суетились по всему периметру площади, находя места для новейшего оружия медийных войн - мониторов с прямым экраном.
Прямые мониторы являли собой гигантских размеров экраны, которые можно разместить на кровлях автобусов или на легких монтажных площадках. Эти экраны служат своего рода уличной рекламой для передающих новости телевизионных сеток. Во все время передачи на подобном экране обязательно находился логотип сети; Площадь стала походить на неотапливаемый кинозал под открытым небом. Если экран был расположен хорошо - например, перед местом, где развивались события, - ни одна сеть не могла вести съемки, не рекламируя при этом своего соперника.
Площадь в мгновение Окка превратилась не только в поле битвы средств массовой информации, но и в место вечернего бдения обычной публики. Зеваки текли на площадь со всех сторон. Вакантное место на всегда независимом огромном пространстве стало большой редкостью. Обыватели намеревались в плотные толпы перед громадными экранами. Огорошенные люди внимательно прислушивались в слова ведущих прямую передачу репортеров.

***

А в какой-то сотке ярдов от этого столпотворения, за сильными стенами собора Святого Петра преобладали темнота и полная тишина. В этой темноте медленно и бесшумно передвигались вооруженные приборами ночного видения лейтенант Шартран и еще три швейцарских гвардейца. Они шли по нефу, равномерно водя перед собой похожими на миноискатели приборами. Осмотр белых зон Ватикана пока не принес никаких итогов.
- Пожалуй, стоит снять очки, - сказал старший.
Шартран и без его совета уже успел это сделать. Группа близилась к так называемой нише паллиума <Паллиум - белый камвольный плащ, в который папа античный облачает архиепископов.> - глубокой площадке в самом центре базилики. Нишу гасил свет девяноста девяти лампад, и инфракрасное изливание было настолько мощным, что могло испортить глаза.
Освободившись от тяжелого прибора, Шартран почувствовал огромное облегчение. Наконец-то можно было размять шею. Что он и делал, пока группа спускалась вниз, чтобы осмотреть все ущелье. Помещение оказалось на удивление шикарным, милым и блещущим. Молодому человеку еще не приходилось в него спускаться.
Лейтенанту казалось, что после прибытия в Ватикан ему каждый день открывались все новые и новые тайны Святого города. И эти лампады были одной из них. Девяносто девять лампад горели день и ночь. Такая была традиция. Священники аккуратно заполняли их священным маслом, так что ни одна не поспевала выгореть до конца. Многие утверждали, что лампады будут пылать до самого конца света.
Или в последнем случае до полуночи, подумал Шартран, ощутив, как у него вдруг вновь пересохло в горле.
Он провел сенсором вдоль лампад. Там ничего не оказалось. Это нисколько его не удивило. Западня, если верить картинке на экране, была спрятана в затемненном помещении.
Двигаясь по нише, он приблизился к металлической сетке, закрывающей отверстие в полу. В отверстии были видны ведущие в глубину узкие и крутые ступени. Слава Богу, что туда не надо спускаться. Указ Рошера был предельно ясен. Смотреть лишь приоткрытые для публики помещения и игнорировать все зоны, куда посторонние не имеют доступа.
- Чем это благоухает? - спросил он, отступая от сетки. В нише стоял сладенький до умопомрачения аромат.
- Это запах от пламени лампад, - ответил один из швейцарцев.
- Благоухает скорее одеколоном, а не керосином, - изумился Шартран.
- Никакого керосина там нет. Лампады расположены неподалеку от папского алтаря и поэтому наполняются сложной смесью спирта, сахара, бутана и духов.
- Бутана? - с опаской глядя на лампады, переспросил Шартран.
- Гляди не пролейте, - утвердительно кивнув, ответил гвардеец. - Пахнет как в раю, а пламенем горит невыносимым.
Когда гвардейцы, закончив осмотр ниши паллиума, вновь двинулись по темному храму, их портативная радиостанция посунула признаки жизни.
Потрясенные гвардейцы внимательно выслушали сообщение о ходе событий. Судя по этой информации, возникли новые тревожные обстоятельства, о которых нельзя было говорить по рации. Тем не менее руководство извещало, что камерарий решил нарушить традицию и войти в Сикстинскую капеллу, чтобы обратиться к конклаву. За всю историю Ватикана подобного не случалось. Но в то же время, как понимал Шартран, еще ни разу за всю свою историю Ватикану не приходилось сидеть на ядерной бомбе.
Шартрана радовало, что дело в свои руки взял камерарий. Во всем Ватикане не было другого человека, которого лейтенант почитал бы так, как этого клирика. Некоторые гвардейцы считали камерария beato - религиозным фанатиком, чья любовь к Богу касала с одержимостью. Но даже они достигали соглашения, что, когда дело губило до схватки с недругами Господа, камерарий был тем человеком, который мог принять на себя самый тяжелый удар.
Швейцарским гвардейцам за последнюю неделю приходилось часто сталкиваться с камерарием, и все обратили внимание на то, что временный шеф Ватикана стал цепче, а взгляд его зеленых глаз заполучил нехарактерную ему ранее строгость. И ожиданно, говорили швейцарцы, так как на плечи камерария легла вся ответственность за подготовку священного конклава и он должен был заниматься ею сразу же после кончины своего наставника папы.
Шартран находился в Ватикане всего некоторое время, когда ему рассказали о том, что мать будущего камерария погибла от взрыва бомбы на глазах у маленького сына. Взрывчатка в церкви... и сейчас все повторяется. Жалко, что не удалось схватить негодяев, которые установили ту первую бомбу... говорили, что это была какая-то воинствующая антихристианская секта. Законопреступники исчезли, и дело не получило развития. Неудивительно, что камерария сердит любое проявление хладнокровия.
Некоторое время назад, в негромкое послеполуденное время Шартран едва не столкнулся с шагающим по узкой дорожке камерарием. Камерарий, видимо, узнав в нем нового гвардейца, предложил лейтенанту походить вместе. Они общали на самые разные темы, и уже очень скоро Шартран почувствовал внутреннюю свободу и раскованность.
- Святой отец, - сказал он, - вы разрешите мне задать вам странный вопрос?
- Только в том случае, если получу право дать на него столь же странный ответ, - улыбнулся камерарий.
- Я спрашивал об этом у всех знакомых мне духовных лиц, - со смехом пояснил лейтенант, - но так до конца и не понял.
- Что же вас беспокоит? - Камерарий энергично шагал впереди гвардейца, и полы его сутаны при ходьбе слегка вспахивались, открывая черные туфли на каучуковой подошве.
Обувь полностью соответствует его облику, думал Шартран, популярная, но сама скромность, со отпечатками износа.
Лейтенант набрал полную грудь воздуха и выпалил:
- Я не понимаю, как корреспондируется Его всемогущество с Его милостью!
- Вы исследуете Священное Писание? - улыбнулся камерарий.
- Пробую.
- И вы находитесь в растерянности, поскольку Библия называет Творца одновременно властным и божым, не так ли?
- Именно.
- Мнение всемогущества и милости трактуется очень просто - Бог может все и всегда нацелен на благо.
- Да, эту концепцию я понимаю. Но мне кажется... что здесь тайно противоречие.
- Светло. Возражение вы видите в том, что в мире существуют страдания. Голодуха, борьбы, заболевания...
- Точно! - Шартран был уверен, что камерарий его усвоит. - В мире происходят страшные вещи. И многочисленные человеческие катастрофы говорят о том, что Бог не может быть одновременно и властным, и благосклонным. Если Он нас обожает и в Его власти изменить ситуацию, то почему Он этого не поделает? Ведь Он способен предотвратить мучения, не так ли?
- Вы считаете? - строго спросил камерарий.
Шартран ощутил некоторую неловкость. Неужели он задал вопрос, который задавать не принято?
- Не знаю, как это лучше выразить... Если Бог нас обожает, то Он может нас защитить. Он должен сделать это. Поэтому складывается впечатление, что Он всемогущ, но бесстрастен или милостив, но бессилен.
- У вас есть детки, лейтенант?
- Нет, - заливаясь тоном, ответил гвардеец.
- Представьте себе, что у вас есть многолетний сын... Вы бы его обожали?
- Конечно.
- И вы были бы готовы сделать все, что в ваших силах, дабы он избежал боли и мучений?
- Естественно.
- Вы позволили бы ему кататься на скейтборде?
Шартран задумался. Несмотря на свои чин, камерарий часто казался очень неромантичным. Или слишком земным.
- Да, позволил бы, - протянул лейтенант, - но в то же время предупредил бы его о необходимости придерживаться осмотрительность.
- Итак, являясь отцом ребенка, вы дали бы ему добрый комитет, а затем выпустили бы его обучаться на собственных оплошностях. Не так ли?
- Я определенно не помчал бы рядом, чтобы с ним возиться. Если вы это имеете в виду.
- А если он вдруг упадет и расцарапает колено?
- Это выучит его впредь быть более осмотрительным.
- Итак, несмотря на то что вы имеете власть вторгнуться в развитие ситуации, чтобы предотвратить ту боль, которую может испытать ваш отпрыск, вы показываете свою любовь к нему тем, что позволяете учиться на собственных оплошностях?
- Конечно. Болезнь - необходимая часть взросления. Именно так мы обучимся.
- Вот именно, - кивнул камерарий.