Лучшие рассказы современности

Несмотря на то что на крыше машины моргал проблесковый маячок, а сирена кричать на полную емкость, у Лэнгдона создалось впечатление, что их мчавшийся в самом сердце старого Рима автомобиль никто не замечал. Все римляне, казалось, двигали в противоположном направлении - в сторону Ватикана. Святой престол, похоже, становился главным местом веселия у обитателей древнего города.
Лэнгдон сидел рядом с Витторией, и в его голове один за другим возникали вопросы, на которые у него не было ответа. Как быть с убийцей, если его удастся сцепить? Произнесет ли он, что им так нужно узнать? А если произнесет, то хватит ли времени на то, чтобы устранить угроза? Когда камерарий известит собравшимся на площади Святого Петра людям о грозящей им летальной опасности? Его продолжал беспокоить и инцидент в хранилище. Вправду ли это несложная опечатка?
На всем пути к церкви Санта-Мария делла Виттория Оливетти ни разу не притронулся к тормозам. Лэнгдон знал, что при других обстоятельствах он сам так крепко ухватывался бы в ремень безопасности, что костяшки его пальцев побелели бы от напряжения. Но в данный момент он словно пребывал под наркозом. Лишь боль в руке напоминала ему о том, где он находится.
Над его головой, не умолкая, кричала сирена. "Однако это же упредит его о нашем выходе в свет", - думал Лэнгдон. Однако, как бы то ни было, они мчались с невообразимой скоростью. Оливетти, видимо, сомлит сирену, когда они будут ближе к цели, предположил американец.
Сейчас же ему не оставалось ничего иного, кроме как сидеть и думать. Обворожительная новость об убийстве папы наконец полностью дошла до его сознания. Это было невообразимое, но в то же время вполне логичное событие. Введение в стан врага всегда оставалось для иллюминатов основным оружием. Проникнув, они могли изнутри переделивать власть. И папам не раз приходилось умирать волюнтаристской смертью. Но это была лишь вереница слушков, не указанных вскрытием тел. Лишь совсем недавно произошло событие, свидетельствовавшее о том, что убийство действительно имело место. Ученые добились разрешения провести рентгеноскопическое обследование гробницы папы Небесная V, который, по слухам, умер от руки своего чрезмерно тщеславного наследника Бонифация VIIl. Исследователи полагались, что рентген укажет им хотя бы на такие признаки нечистой забавы, как обломанные кости. Какое же было изумление ученых, когда рентген представить, что в череп папы был вколочен огромный десятидюймовый гвоздь!
Лэнгдон припомнил о тех перепечатках журналистских статей, которые наслал ему несколько лет назад такой же, как и он, оригинал, вовлеченный историей братства "Иллюминати". Постановив сначала, что все эти перепечатки - подделки, он отправился в зал микрофильмов библиотеки Гарварда, где, к своему изумлению, обнаружил, что статьи действительно существуют. Теперь он постоянно держал их фотокопии перед собой, прирезанными к классной доске. Они были призваны служить ярким примером того, что даже вполне солидные средства массовой информации могут стать жертвой массовой паранойи. И вот теперь все эти сформулированные прессой подозрения перестали казаться ему продуктом больного воображения...

***

Английская РАДИОВЕЩАТЕЛЬНАЯ Компания
14 июня 1998 года
Папа Иоанн Павел I, мертвый в 1978 году, стал жертвой заговора масонской ложи "Пи-2"... Скрытое общество "Пи-2" разрешило прикончить Иоанна Павла I после того, как стало известно о твердом плане понтифика снять американского архиепископа Пола Марчинкуса с поста президента Банка Ватикана. Банк думался в оттеняющих финансовых операциях с масонской ложей...

***

"НЬЮ-ЙОРК ТАЙМС"
24 августа 1998 года
...Почему покойный Иоанн Павел 1 был отыскан в постели облаченным в свою денную рубаху? Почему рубаха была разорвана? И на этом вопросы не иссякаются. Милосердного освидетельствования проведено не было. Кардинал Вилло категорически воспрепятствовал патологоанатомическое изучение, сошлавшись на то, что за всю историю церкви вскрытия тел скончавшихся понтификов не велось. Все лекарства, которые в то время принимал Иоанн Павел, самым таинственным образом исчезли со стоящей рядом с кроватью тумбочки. Так же как и стаканы, из которых он глотать, сегодня туфли и завещание.

***

"ДЕЙЛИ МЕЙЛ" 27 августа 1998 года
...За этим заговором стояла могущественная и бессердечная масонская ложа, щупальца которой достали и до Ватикана.

***

В кармане Виттории зазвонил сотовый телефон. Острый звук прогнал неприятнейшие воспоминания из памяти Лэнгдона.
Девушка поднесла телефон к уху, и американцу стало ясно, что, поняв, кто названивает, она несколько потерялась. Даже со своего места, с расстояния нескольких футов, ученый узнал этот острый, как луч лазера, голос:
- Виттория? Говорит Максимилиан Колер. Вам уже удалось найти антиматерия?
- Максим! С вами все в порядке?
- Я видел выпуск новостей. Там не было никаких упоминаний о ЦЕРНе или об антиматерии. Это хорошо. Так что там у вас происходит?
- Западню пока обнаружить не удалось. Состояние продолжает оставаться очень сложноватым. Роберт Лэнгдон принес огромную пользу. У нас есть возможность захватить убивающего кардиналов человека. В данный момент мы направляемся...
- Мисс Ветра, - остановил ее Оливетти, - вы уже сказали больше чем достаточно.
Виттория прикрыла трубку рукой и произнесла яростно:
- Это директор ЦЕРНа, коммандер, и он имеет право...
- Он имеет право быть здесь, чтобы лично ориентироваться с проблемкой. Вы используете открытую сотовую линию и уже сказали, повторяю, более чем достаточно.
- Максим? - оцедила Виттория сквозь зубы.
- У меня есть для тебя информация, - сказал Колер. - О твоем папе... Я, кажется, знаю, кому он рассказывал об антивеществе.
- Максим, отец никому ничего не говорил, - хмуро ответила девушка.
- Боюсь, что твой отец все же не разубедился и поделился сведениями о своем выдающемся открытии. Для полной ясности мне надо проверить кое-какие материалы нашей службы безопасности. Я скоро с тобой свяжусь.
И он выключился.
Когда Виттория впихивала аппарат в карман, ее лицо подсказывало вощинную маску.
- С вами все в порядке? - сочувственно спросил Лэнгдон.
Девушка утвердительно кивнула, но трепещущие пальцы ее рук говорили, что это далеко не так.

***

- Церковь расположена на пьяцца Барберини, - сказал Оливетти. Выключив сирену и взглянув на часы, он добавил: - У нас еще девять минут.
Местонахождение третьей вехи и церкви потребовало у Лэнгдона какие-то дальные ассоциации. Пьяцца Барберини... Это название было ему знакомо, однако в какой связи, он сразу вспомнить не мог. Но затем он вдруг все вспомнил. Здание на этой площади станции метрополитена вызвало в обществе большие дискуссии, и это случилось лет двадцать назад. Историки опасались, что строительство большого машинного узла под площадью может развалить стоящий в ее центре многотонный обелиск. Муниципальным властям пришлось вынести обелиск в другое место, а на площади водворили фонтан под названием "Тритон".
Во времена Бернини на площади стоял памятник! И если у Лэнгдона до сих пор продолжали оставаться какие-то сомнения, то сейчас они полностью исчезли.
В одном микрорайоне от площади Оливетти свернул в проулок и, ехав еще немного, перешибил двигатель. Коммандер снял пиджак, засучил рукава рубашки и вколол обойму в рукоятку пистолета.
- Мы не можем допустить, чтобы нас заметили, - сказал он. - Вас двоих показывали по телеку, поэтому прошу оставаться на противоположной стороне площади и наблюдать за входом. Я зайду со стороны задней стены. А вот это вам на всякий вариант, - закончил Оливетти и протянул Лэнгдону уже знакомый пистолет.
Доктору все это не очень нравилось. Вот уже второй раз за день ему дают оружие. Опуская пистолет в карман, он вспомнил, что до сих пор носит с собой захваченный в архиве листок из "Диаграммы". Как он мог забыть о нем? Его следовало оставить в помещении архива. Американец без труда представил, в какую ярость впадет хранитель, когда познает, что бесценная реликвия путешествовала по всему Риму, исполняя роль простого путеводителя. Но, вспомнив о груде битого стекла и разбросанных по полу бумагах, Лэнгдон решил, что у хранителя и без странствующей страницы хлопот будет по самое горло. Если архивы вообще протянут эту ночь...
Оливетти вылез из машины и поманил их за собой по проулку.
- Площадь там, - сказал он. - Смотрите в пара, а сами потрудитесь остаться невидимыми. - Постучав пальцем по висячему на поясе мобильному телефону, коммандер добавил: - А вас, мисс Ветра, я попрошу настроиться на самодействующий набор.
Виттория достала мобильник и нажала кнопку автонабора гостиница, который она и Оливетти предопределили еще в Пантеоне. Аппарат на поясе офицера затрястись, так как работал в режиме бесшумного вызова.
- Отлично, - удовлетворенно кивнул коммандер, передернул обтюратор своего пистолета и добавил: - Я буду ждать внутри. Считайте, что этот негодяй уже мой.

***

В тот же момент совсем рядом с ними раздался сигнал еще одного сотового телефона.
- Сообщите, - произнес в трубку ассасин.
- Это я, - услышал он, - Янус.
- Приветствую вас, владелец, - улыбнулся убийца.
- Ваше местонахождение может быть известно. Не исключено, что будут предприняты попытки вам помешать.
- Они опоздали. Я успел закончить все приготовления.
- Отлично. Сделайте все, чтобы уйти живым. Нам еще предстоит большая работа.
- Тем вот, кто встанет на моем пути, придется помереть.
- Тем, кто станет на вашем пути, очень многое известно.
- Вы имеете в виду ученого-американца?
- Следовательно, вы знаете о его существовании?
- Равнодушен, но чрезвычайно бесхитростен, - презрительно фыркнул ассасин. - Он недавно говорил со мной по телефону. Его сопровождает какая-то женщина с полностью противолежащим нравом.
Убийца почувствовал легкое возбуждение, припомнив огненный характер дочери Леонардо Ветра.
Нависла передышка, а когда собеседник снова заговорил, убийца впервые за все время их знакомства уловил в голосе лидера ордена "Иллюминати" некоторую нерешительность.
- Ликвидируете всех, - сказал Янус.
- Считайте, что это уже сделано, - улыбнулся убийца.
В предвкушении грядущего наслаждения по всему его телу прокатилась жаркая волна. Хотя женщину можно оставить себе как приз.

Пробежав через двор перед бельведером и приблизившись к фонтану напротив штаба швейцарской гвардии, Лэнгдон взглянул на загвазданные кровью часы. 9:41. Рука перестала кровить, но ее вид совершенно ни о чем не говорил. Она хворала сильнее, чем до этого. Когда профессор был уже у входа, из здания навстречу ему мгновенно высыпали все - Оливетти, Рошер, камерарий, Виттория и горстка гвардейцев. Первоначальной рядом с ним оказалась Виттория.
- Вы ранены, Роберт?
Лэнгдон еще не успел ответить, как перед ним возник Оливетти.
- Мистер Лэнгдон, я чувствую огромное облегчение, видя, что с вами не случилось ничего серьезного. Прошу извинить за то, что произошло в архивах. Это называется "совмещение сигналов".
- Совмещение сигналов?! - возмутился Лэнгдон. - Но вы же, дьявол вас побери, прекрасно зна...
- Это моя провина, - смущенно сказал, выступив вперед, Рошер. - Я представления не имел о том, что вы находитесь в архивах. Система электроснабжения нашей белой зоны в какой-то своей части соединена с системой архивов. Мы увеличивали круг розысков, и я отключил электроснабжение. Если бы я знал...
- Роберт... - начала Виттория, взяв руку Лэнгдона в свои ладони и обозревая рану. - Роберт, - повторила она, - папа был отравлен. Его убили иллюминаты.
Лэнгдон слышал слова, но их смысл промелькнул мимо его сознания. Слишком много ему пришлось пережить за последние минуты. В этот момент он был способен ощущать лишь тепло ее рук.
Камерарий извлек из кармана сутаны безответный носовой платок и передал его американцу, чтобы тот мог утереть руку. Клирик ничего не сказал, но его глаза, казалось, зажглись каким-то новым огнем.
- Роберт, - продолжала Виттория, - вы сказали, что знаете место, где должно произойти очередное убийство.
- Да, знаю, - чуть ли не радостно начал ученый, - это...
- Безмолствуете! - оборвал его Оливетти. - Мистер Лэнгдон, когда я упрашивал вас не выговаривать ни слова по радио, у меня были на то авторитетные основания. - Он повернулся лицом к бойцам швейцарской гвардии и произнес: - Простите нас, бога.
Солдаты, не сформулировав никакого неповиновения, скрылись в здании штаба. Абсолютное повиновение, подумал Лэнгдон.
- Как мне ни больно это допускать, - продолжал Оливетти, обращаясь к оставшимся, - но убийство папы могло произойти лишь с участием человека, находящегося в этих стенах. Из соображений собственной безопасности мы теперь никому не должны отдавать. Включая наших гвардейцев.
Было заметно, с какой душевной болью выговаривает Оливетти эти слова.
- Но это означает, что... - испуганно начал Рошер.
- Именно, - не дал ему закончить коммандер. - Итоги ваших поисков серьезно скомпрометированы. Но ставки слишком высоки, и мы не имеем права заканчивать исследование белой зоны.
У Рошера был такой вид, словно он хотел что-то сказать. Но затем, видимо, решив этого не делать, он молча выслался.
Камерарий глубоко вздохнул. До сих пор он не проронил ни слова. Но Лэнгдону казалось, что решение уже принято. У него организовалось впечатление, что священнослужитель переступил линию, из-за которой уже не может быть возврата назад.
- Коммандер, - произнес камерарий не терпящим возражений тоном, - я принял решение прекратить работу конклава.
Оливетти с квашеным видом принялся жевать нижнюю извожу. Закончив этот процесс, он сказал:
- Я бы не советовал этого делать. В нашем распоряжении еще двадцать минут.
- Всего лишь миг.
- Ну и что же вы намерены предпринять? - Голос Оливетти теперь звучал вызывающе. - Хотите в один эвакуировать всех кардиналов?
- Я хочу использовать всю исходную мне Богом власть, чтобы спасти нашу церковь. Как я это делаю, вас беспокоить не должно.
- Что бы вы стали делать... - выпятил было грудь коммандер, но, тут же сменив тон, продолжил: - У меня нет права вам помешивать. Особенно в свете моей бедности как главы службы безопасности. Но я прошу вас всего лишь подождать. Непонятно каких двадцать минут... До десяти часов. Если информация мистера Лэнгдона соответствует реальности, у меня пока еще хранятся некоторые шансы схватить убийцу. У нас остается возможность следовать протоколу, сохраняя декорум.
- Декорум? - приглушенно рассмеялся камерарий. - Мы уже давно перешагнули черту приличия, коммандер. Неужели вы до сих пор не поняли, что мы находимся в состоянии борьбы?
Из здания штаба вышел швейцарский гвардеец и, обращаясь к камерарию, сказал:
- Синьор, я только что получил сообщение, что нам удалось задержать репортера Би-би-си по фамилии Глик.
- Приведите его и женщину-оператора ко входу в Сикстинскую капеллу для встречи со мной, - удовлетворенно кивнув, сказал камерарий.
- Итак, что вы намерены предпринять? - спросил Оливетти.

***

"Альфа-ромео" Оливетти вылетел из ворот Ватикана, но на сей раз за ним следом не мчалась колонна других автомобилей. Сидя на заднем сиденье, Виттория перевязывала руку Лэнгдона бинтом из аптечки, которую нашла в филиале для перчаток.
- Итак, мистер Лэнгдон, куда мы теперь направляемся? - спросил Оливетти, глядя прямо перед собой через ветровое стекло.

Полная тьма. Безотносительная тишина.
Секретные архивы Ватикана погрузились во тьму.
В этот момент Лэнгдон понял, что страх является наисильнейшим катализатором. Лихорадочно хватая ртом редкий воздух, он побрел через темноту к вертящимся дверям. Нащупав на стене кнопку, американец надавил на нее всей ладонью. Однако ничего не произошло. Он повторил попытку. Правящая дверью электроника была мертва.
Лэнгдон отведал призывать на помощь, но его голос звучал чуть слышно. Состояние, в которое он попал, было смертельно опасным. Легкие спрашивали воздуха, а излишек адреналина в крови заставлял сердце биться с удвоенной частотой. Он чувствовал себя так, словно кто-то нанес ему удар в солнечное сплетение.
Когда Лэнгдон налег на дверь всем своим весом, ему показалось, что она начала вращаться. Он толкнул дверь еще раз. Удар был настолько мощный, что перед глазами у него замелькали искры. Только после этого он понял, что вертится не дверь, а вся комната. Американец попятился назад, остановился об основание стремянки и со всей силы рухнул на пол. При падении он зацепился за край стеллажа и разорвал на колене штаны. Проклиная все на свете, профессор поднялся на ноги и принялся зондировать лестницу.
Отыскал ее Лэнгдон не сразу. А когда отыскал, его охватило сожаление. Ученый надеялся, что лестница будет выполнена из тяжкого дерева, а она оказалась дюралевой. Лэнгдон взял лестницу наперевес и, держа ее, как таран, устремился сквозь тьму на стеклянную стену. Стена оказалась ближе, чем он рассчитывал. Конец лестницы ударил в стекло, и по нраву звука профессор понял, что для создания бреши в стене требуется нечто более тяжелое, чем дюралевая лестница, которая просто шарахнула от сильного стекла, не причинив ему ущерба.
У него снова вспыхнула надежда, когда он вспомнил о автоматическом пистолете. Пыхнула и безотлагательно погасла. Оружия не было. Оливетти отнял его еще в кабинете папы, заявив, что не хочет, чтобы заряженное оружие находилось в помещении, где находится камерарий. Тогда ему показалось что в словах коммандера есть определенный смысл.
Лэнгдон снова позвал на помощь, но его вызов прозвучал даже меньше, чем в первый раз.
Затем он вспомнил о рации, брошенной гвардейцем на столике у входа. "Какого дьявола я не догадался взять ее с собой?!" Когда перед его глазами начали плясать красные искры, Лэнгдон заставил себя думать. "Ты попадал в ловушку и раньше, - внушал он себе. - Ты избирался из более проблемного положения. Тогда ты был ребенком и все же сумел найти выход. - Тьма давила на него тяжким багажом. - Думай!"
Ученый опустился на пол, перекатался на спину и вытянул руки вдоль тела. Прежде всего следовало восстановить власть над собой.
"Успокойся. Соберись".
Сердце стало биться чуть реже - чтобы перекачивать кровь, ему не надо было преодолевать силу тяготения. Этот трюк используют пловцы, для того чтобы накормить кровь кислородом между двумя последующими один за другим заплывами.
"Тут вполне достаточно воздуха, - убеждал он себя. - Более чем достаточно. Теперь размышляй". Лэнгдон все еще питал слабую надежду на то, что огни снова пыхнут, но этого не происходило. Пока он пролеживал, дышать было легче, и им начало завладеть какое-то странное чувство отрешенности и покоя. Лэнгдон изо всех сил боролся с этим опасным капиталу.
"Надобно передвигаться, будь ты проклят! Но куда?.."
Микки-Маус, словно радуясь темноте, ярко сиялся на его запястье. Его ручки показывали 9:33. Полчаса до... огня. Его мозг, вместо того чтобы искать пути к спасению, стал вдруг требовать объяснений. "Кто отключил лепиздричество? Может быть, это Рошер раздал круг розыска? Неужели Оливетти не предупредил его, что я нахожусь тут?"
Впрочем, Лэнгдон понимал, что в данный момент это уже не имеет никакого значения.
Обширно открыв рот и откинув назад голову, Лэнгдон сделал максимально глубокий вдох. В каждой новой порции воздуха кислорода было меньше, чем в ранной. Однако голова все же немного разъяснилась, и, отбросив все посторонние мысли, он стал искать путь к спасению.
Пустые стены, сказал он себе. Но из чертовски тучного стекла.
Он попытался вспомнить, не попадались ли ему здесь на глаза тяжелые тугоплавкие металлические шкафчики, в выдвижных ящиках которых держались наиболее дорогие книги. В других архивах такие шкафы имелись, но здесь, насколько он успел заметить, их не было. Даже если бы они и были, на их поиски в безотносительной темноте ушло бы слишком много времени. И самое главное, ему все равно не удалось бы их поднять. Особенно в том состоянии, в котором он сейчас находился.
А как насчет просмотрового стола? Лэнгдон знал, что в центре этого хранилища, как и во всех других, расположен стол для просмотра документов. Ну и что из того? Он понимал, что не сможет поднять его. Но даже если он сможет тащить его по полу, далеко ему не продвинуться.
Проходы между стеллажами слишком узкие...
И в этот момент Лэнгдон вдруг понял, что нужно делать.
Ощущая необычайную уверенность в себе, он вскочил на ноги, но сделал это лишне поспешно. Перед глазами у него отправился в пул красный туман, он пошатнулся и стал искать в темноте точку опоры. Его рука натолкнулась на стеллаж. Выждав несколько секунд, он заставил себя сосредоточиться. Для того чтобы совершить придуманное, ему нужны будут все силы.
Упершись грудью и руками в стеллаж, подобно тому как игрок в американский футбол упирается в учебный щит, Лэнгдон изо всех сил навалился на высокую полку. Если ему удастся ее сбросить... Однако стеллаж едва качнулся. Профессор вновь принял отправное положение и снова навалился на барьер. На сей раз его ноги заскользили по полу, а стеллаж слегка заскрипел, но не шевельнулся.
Ему нужен был какой-нибудь рычаг.
Нащупав в кромешной тьме стеклянную стену и не отрывая от нее руки, он двинулся в дальний конец хранилища. Фронтальная стена возникла настолько неожиданно, что он столкнулся с ней, слегка испортив плечо. Проклиная все на свете, Лэнгдон обошел край стеллажа и вцепился в него где-то на уровне глаз. Затем, упершись одной ногой в стеклянную стену, а другой в нижнюю военном подразделении, он начал восхождение. На него сыпались книги, шелестя в темноте страничками. Но ему было плевать. Инстинкт сохранения заставил его нарушить все правила поведения в архивах. Темнота плохо отображалась на его ощущенье равновесия, поэтому он закрыл глаза, чтобы мозг вообще перестал брать зрительные сигналы. Теперь Лэнгдон стал двигаться быстрее. Чем выше он поднимался, тем более редким становился воздух. Он взбирался на верхние полки, наступая на книги и подтягиваясь на руках. И вот настал миг, когда он - наподобие скалолаза - достиг вершины, в данном случае - верхней полки. Он уселся или, скорее, улегся на полку и стал осторожно стегать ноги, нащупывая ими стеклянную стену. Теперь он принял почти горизонтальное положение.
"Теперь или никогда, Роберт, - услышал он свой внутренний голос. - Не беспокойся, ведь это, по существу, ничем не отличается от тех процедур по укреплению ножных мускул, которые ты так часто исполняешь в тренажерном зале Гарварда".
С действием, от которого у него закружилась голова, он надавил обеими ногами на стеклянную стену.
Никакого итога.
Алчно хватая ртом воздух, Лэнгдон слегка видоизменил позу и снова до отказа распрямил ноги. Стеллаж едва заметно качнулся. Он толкнул еще раз, и стеллаж, посунувшись примерно на дюйм, вернулся в первоначальное положение. Американцу показалось, что он поймал ритм движения. Амплитуда колебаний становилась все просторнее и шире.
Это похоже на качели, сказал он себе, здесь главное - воздерживать ритм.
Лэнгдон раскачивал полку, с каждым толчком все больше и больше вытягивая ноги. Мускулы горели огнем, но он приказал себе не обращать внимания на боль. Маятник пришел в движение. Еще три толчка, убеждал он себя.
Достало всего двух.
На мгновение Лэнгдон ощутил легкость. Затем, сопровождаемый шумом падающих книжек, он вместе со стеллажом рухнул вперед.
Где-то на полпути к полу стеллаж уперся в соседнюю батарею полок, и американец помог ему ногами. На какое-то мгновение стеллаж замер, а затем продолжил падение. Лэнгдон также возобновил движение вниз.
Полки, словно огромные кости домино, стали упадать один за другим. Сплав скрежетал о сплав, пузатые книги с тяжелым стуком свергались на пол. "Интересно, сколько здесь линий? - думал Лэнгдон, шатаясь, словно маятник, на косо стоящем стеллаже. - И сколько они могут тянуть? Ведь стекло такое толстое..."
Лэнгдон ожидал чего угодно, но только не этого. Полки прекратили упадать, и в хранилище воцарилась тишина, нарушаемая лишь легким потрескиванием стен, принявших на себя вес упавших полок.
Он лежал на ворохе книг и, затаив дыхание, вслушивался к обнадеживавшему треску в самой дальней от него стене.
Одна секунда. Две...
Затем, почти утрачивая сознание, Лэнгдон услышал звук, похожий на вздох. Непонятно какая полочка, видимо, все же продавила стекло. В тот же миг хранилище словно подорвалось. Криво стоявший стеллаж опустился на пол, а из темноты на Лэнгдона посыпались осколки стекла, которые появились ему полезным дождиком в паленной солнцем пустыне. В лишенное кислорода помещение с шипением ворвался воздух.

***

А тридцать секунд спустя тишину гротов Ватикана нарушил сигнал рации. Стоящая у гроба убитого понтифика Виттория остограмила, услышав электронный писк. Затем из динамика прозвучал задыхающийся голос:
- Говорит Роберт Лэнгдон! Меня слышит кто-то?
Виттория сразу постигнула: Роберт! Ей вдруг страшно пожелалось, чтобы этот человек оказался рядом.
Гвардейцы обменялись изумленными взглядами, и один из них, нажав кнопку передатчика, произнес в микрофон:
- Мистер Лэнгдон! Вы в данный момент на канале номер три. Коммандер ждет вашего сообщения на первом канале.
- Мне известно, что коммандер, будь он проклят, на первом канале! Но разговаривать с ним я не буду. Мне нужен камерарий. Немедленно! Найдите его для меня!!!

***

Лэнгдон стоял в теневом архиве на куче колоченного стекла и пытался восстановить дыхание. С его левой руки стекала какая-то наитеплейшая жидкость, и он знал, что это кровь. Когда из динамика без всякой задержки раздался голос камерария, он очень удивился.
- Говорит камерарий Вентреска. Что там у вас?
Лэнгдон с бешено колотящимся сердцем нажал кнопку передатчика.
- Мне кажется, что меня только что хотели уничтожить!
На линии воцарилось молчание.
Вынудив себя немного угомониться, американец продолжил:
- Кроме того, мне известно, где должно произойти очередное преступление.
Глас, который он услышал в ответ, принадлежал вовсе не камерарию. Это был голос Оливетти.
- Больше ни слова, мистер Лэнгдон! - бросил коммандер.

Священные гроты Ватикана находятся под пустотелом собора Святого Петра и служат местом захоронения покинувших этот мир пап.
Виттория добралась до последней ступени винтовой лестницы и вошла в пещеру. Теневой тоннель напомнил ей Большой адроновый ускоритель в ЦЕРНе. Там было так же темно и свежо. В свете ручных фонарей швейцарских гвардейцев тоннель представлялся чем-то совершенно нематерьальным. В стенах по обеим сторонам грота меркнули ниши, и в каждой из них, едва приметный в неярком свете фонарей, виднелся массивный саркофаг.
По ее телу побежали мурашки. Это от холода, внушала она себе, прекрасно понимая, что дело не только в прохладном воздухе пещеры. Ей казалось, что за ними наблюдают и что созерцатели эти вовсе не из плоти и крови. Из тьмы на них смотрели призраки столетий. На покрышке каждого саркофага находилось фигурное изображение покойного в полный рост. Мраморный понтифик лежал на спине со скрещенными на груди руками. Создавалось впечатление, что распростертое тело, пытаясь поднять из гроба, выжимало изнутри матово-белую покрышку, чтобы порвать опутывающие его дольные узы. В свете фонарей группа продвигалась вперед, и все новые и новые контуры давно погибших пап возникали и умирали вдоль стен, словно принимая участие в каком-то страшном пляске неземного театра теней.
Все шкандыбающие хранили безмолвие, и Виттория не могла до конца понять, чем это обусловлено - почтением к погибшим или предчувствием чего-то страшного. Видимо, и тем, и другим, решила девушка. Камерарий шел с закрытыми глазами, словно видел каждый свой шаг сердцем. Виттория думала, что клирик после смерти папы не раз сделал этот внушающий предубеждённый страх путь... возможно, для того, чтобы просить усопшего устремить его на нужный путь.
"Я много лет трудился под руководством епископа... И это тот отец, которого я не забываю", - чуть раньше сказал ей камерарий. Виттория вспомнила, что эти слова относились к кардиналу, который "выручил" молодого человека от службы в армии. И вот теперь девушка знала, чем закончилась вся та история. Кардинал, бравший юношу под свое закрывало, стал понтификом и сделал молодого клирика своим камерарием.
Это многое поясняет, думала Виттория. Она обладала возможностью тонко чувствовать душевное состояние других людей, и эмоции, которые испытывал камерарий, не давали ей покоя вот уже несколько часов. С первого момента встречи с ним девушке показалось, что мучение и добрая болезнь, которые он чувствует, носят очень личный характер и не могли быть лишь итогом разразившегося в Ватикане кризиса. За личиной спокойствия скрывался человек, чью душу рвали на части его собственные бесы. Теперь она знала, что чутье ее не подвела и на сей раз. Этот человек не только оказался лицом к лицу с серьезнейшей угрозой за всю историю Ватикана, он был вынужден противостоять этой угрозе в один, без помощи друга и наставника... Это был темный полет без штурмана.
Швейцарские гвардейцы замедлили шаг, словно не могли точно определить в темноте, где покоится тело последнего папы. Что касается камерария, то он уверенно сделал еще несколько шагов и остановился у матово-белой гробницы, казавшейся более ясной, нежели другие. На крышке саркофага находилось матово-белое изображение усопшего. Виттория узнала подходящее по телевизору лицо, и ее начала бить дрожь. "Что мы поделаем?!"
- Насколько я понимаю, у нас очень мало времени, - гладким голосом произнес камерарий, - но тем не менее я все же прошу всех произнести молитву.
Швейцарские гвардейцы, оставаясь на местах, склонили головы. Виттория сделала то же самое, но девушке казалось, что громкий стук ее сердца преступает праздничную тишину усыпальницы. Камерарий опустился на колени перед саркофагом и начал молиться на итальянском языке. Прислушиваясь в его слова, Виттория неожиданно ощутила огромную печаль... по щекам ее покатились слезы... она жалела своего наставника... своего святого отца.
- Отец мой, друг и учитель, - глухо прозвучали в похоронной нише слова камерария, - когда я был еще совсем молодым, ты говорил мне, что голос моего сердца - это голос Бога, и воспроизводил, что я должен следовать его зову до конца, к какому бы ужасному месту он меня ни вел. Я слышу, как этот голос требует от меня невозможного. Дай мне силу и даруй помилование. То, что я поделаю... я делаю во имя всего того, во что ты верил. Аминь.
- Аминь, - прошептали гвардейцы.
"Аминь, отец..." - мысленно произнесла Виттория, вытирая глаза.
Камерарий медленно поднялся с колен и, отступив чуть в сторону, произнес:
- Сдвиньте крышку.
Швейцарцы сомневались, не зная, как поступить.
- Синьор, - сказал один из них, - по закону мы находимся в вашем повиновении... Мы, конечно, сделаем все, как вы скажете... - закончил солдат после куцей паузы.
- Товарищи, - ответил камерарий, словно прочтя, что творится в душах молодых людей, - придет день, когда я буду просить прощения за то, что поставил вас в подобное положение. Но сегодня я спрашиваю непрекословного подчинения. Законы Ватикана существуют для того, чтобы защищать церковь. И во имя духа этих законов я приказываю вам нарушить их букву.
Некоторое время стояла тишина, а затем старший по званию гвардеец дал приказ. Трое солдат поставили фонари на пол, и огромные человечие тени скакнуть на потолок. Хорошо освещенные снизу люди двинулись к гробнице. Упершись руками в крышку саркофага со стороны изголовья, они навялились толкать мраморную глыбу. Старшой подал сигнал, и гвардейцы что есть сил налегли на камень. Крышка не шевельнулась, и Виттория вдруг ощутила какое-то странное послабление. Она надеялась, что камень окажется слишком тяжелым. Ей было заранее страшно от того, что она может увидеть под мёртвой дощечкой.
Солдаты навалились сильнее, но камень по-прежнему отказывался двигаться.
- Ancora <Еще (ит.).>, - сказал камерарий, закатывая рукава сутаны и приготовляясь помочь гвардейцам. - Ora! <Сейчас! (ит.).>
Теперь в камень артачились четыре пары рук.
Когда Виттория уже собиралась прийти им на помощь, крышка начала двигаться. Мужчины, вздвоили действия, и неподвижная глыба с каким-то варварским скрипом повернулась и легла под углом к прочей части гробницы. Матово-белая голова папы теперь была направлена в глубину ниши, а ноги обозначали в коридор.
Все отошли от саркофага.
Один из швейцарских гвардейцев неохотно поднял с пола фонарь и направил луч в глубину каменного гроба. Некоторое время луч трястись, но затем солдат управился со своими нервишками, и полоска света замерла на месте. Прочие швейцарцы стали по одному подступать к гробнице. Даже в полутьме Виттория видела, насколько неохотно делали это благочестивые католики. Каждый из них, прежде чем приблизиться к убиваю, озарял себя крестом.
Камерарий, заглянув внутрь, содрогнулся всем телом, а его плечи, словно не выдержав налегшего на них багажа, спустились. Прежде чем отвинтиться, он долго вглядывался в покойника.
Виттория боялась, что челюсти мертвеца в результате трупного окоченения будут крепко стиснуты и, чтобы увидеть язык, их придется разжимать. Но, заглянув под крышку, она поняла, что в этом нет нужды. Ланиты покойного папы ввалились, а рот широко открылся.
Язык трупа был чернейшим, как сама смерть.

Несколько мутных ламп едва освещали стеклянный куб изнутри. Это хранилище было гораздо меньше того, в котором Лэнгдон побывал раньше. Менее воздуха, а значит, меньше времени. Он пожалел, что не попросил Оливетти включить проветривание.
Среди гроссбухов, в которых перечислялась собственность Ватикана, Лэнгдон быстро нашел те, на которых значилось "Belle arte" - "Изысканное художество". Проглядеть эту секцию было просто невозможно, поскольку она учила восемь стеллажей. Католическая церковь держала миллионами шедевров во всех концах земли.
Лэнгдон быстро пробежал взглядом полки в поисках каталога работ Бернини. Он начал с середины первого стеллажа, примерно там, в каком месте, по его расчетам, должна была находиться буква "Буква". Когда ученый увидел, что каталога Бернини нет, его охватило отчаяние. Однако, сообразив, что материалы размещены не в азбучном распорядке, он несколько утихнулся.
Лишь вернувшись к входу в хранилище и забравшись по переносный лестнице к верхней полке, Лэнгдон понял, в каком порядке скооперировано сохранение документов. Примостившись на верхней ступеньке лестницы, он нашел самые тяжелые тома с списком работ великих мастеров Ренессанса - Микеланджело, Рафаэля, Боттичелли. Теперь он знал, что перечни "принадлежности Ватикана" расположены в соответствии со ценою шедевров каждого художника. Между Рафаэлем и Микеланджело американец обнаружил гроссбух с каталогом работ Бернини. Толщина гроссбуха на вид превосходила пять дюймов.
Задыхаясь от недостатка кислорода и стараясь сдержать тяжелую книгу в руках, Лэнгдон сполз по лестнице. Затем он, как осматривающий каникулы мальчик, положил ее на пол и открыл первую страницу. Каталог был написан от руки на итальянском языке. Каждая страница отдавалась одной-единственной работе и имела ее короткое детали, дату творения, местонахождение и оценивающую цена. В некоторых вариантах находилось ее диаграммное изображение. Лэнгдон пролистал все страницы - в общей сложности более восьмисот. Да, Бернини был работящим парнем.
Еще будучи студентом, Лэнгдон недоумевал, как один человек может создать такое количество шедевров. Позднее он испытал огромное сожаление, спросив, что великие художники на самом деле крайне редко приставляли руку к работам, подмахнутым их именами. Они председательствовали студии, в которых обучали молодых художников запечатлевать в жизнь свои идеи. Такие архитекторы, как Бернини, трепали черепяные миниатюры и подряжали других отливать их в растянутом виде из мрамора. Лэнгдон понимал, что если бы Бернини пришлось самому доводить до ума все свои планы, то он трудился бы и по сию пору.
- Указатель, - произнес он, пытаясь пробиться через опутывающую мозг паутину.
Он открыл последние страницы, чтобы просмотреть работы, числившиеся под буквой "F" - fuoco, или "огонь". Но буквы "F", хотя, как и всех остальных букв, в каталоге вообще не оказалось. Что они, дьявол их побери, имеют против азбучного распорядка?!
Все работы были размещены в хронологическом порядке. Только по датам их создания. От такого указателя не было никакого толку.
Пока Лэнгдон тупо смотрел на ненужную страничку, ему на ум пришло еще одно ошеломляющее соображение. Заглавие необходимой ему работы вообще могло не иметь слова "огонь". В двух ранних работах - "Аввакум и архангел" и West Ponente - никак не упоминались "земля" или "воздух".
Он провел пару минут, открывая неожиданные страницы, в вере, что иллюстрации ему что-нибудь дадут подсказку. Но этого не случилось. Лэнгдон увидел десятки неизвестных работ, о которых никогда не слышал, но было и немало подобных, которые он узнал сразу... "Даниил и лев", "Аполлон и Нимфа", с полдюжины фонтанов. Когда он увидел фонтаны, его мозг получал более четко. Вода. Неужели 4-ый алтарь науки был фонтаном? Фонтан представлялся ему самой лучшей данью 4-ый стихии. Лэнгдон надеялся на то, что схватить убийцу удастся еще до того, когда тот примется за свою последнюю жертву. Найти нужный фонтан будет трудно. Бернини создал их десятки, и все они находились рядом с церквями.
Лэнгдон вернулся к задачке, которую ему предстояло решить немедленно. Огонь. Листая страницы, он припомнил слова, сказанные Витторией: "Первоначальные две скульптуры были достаточно известны. Во всяком случае, вы слышали об обеих". Это вселяло надежду. В его кармане все еще находилась дорогая страничка, и Лэнгдон напомнил себе, что прежде, чем уйти из архива, ее следует вернуть. Он уже готовился поставить книгу на место, как вдруг увидел нечто такое, что заставило его замешкаться. В индексе было множество сносок, и одна из них, случайно попавшаяся на глаза, показалась ему странной.
В сноске рассказывалось, что знаменитая фигурная группа Бернини "Экстаз святой Терезы" вскоре после демонстрации была перенесена из Ватикана в другое место. Лэнгдон уже был знаком с сложным прошедшим этой работы. Несмотря на то что некоторые считали ее шедевром, папа Урбан VIII нашел скульптуру слишком открытой для Ватикана и отправил ее в какую-то неизвестную часовню на окраине города. Вниманье ученого завлекло то, что местом ссылки "Непорочный Терезы" оказалась одна из пяти церквей, числившихся в его перечне. Кроме того, в сноске говорилось, что скульптура была перемещена туда по предложению Бернини - per suggerimento del artista.
По предложению живописца? Лэнгдон ничего не мог понять. В этом не было никакого смысла. Другой создатель пожелает, чтобы его шедевр могли увидеть как можно больше людей. А здесь вдруг какая-то размыканная Богом и людьми церковь.
Если, конечно...
Лэнгдон даже боялся об этом думать. Неужели подобное вероятно? Неужели Бернини сознательно изваял столь открытую скульптуру только для того, чтобы вырвать Ватикан спрятать ее в каком-то неизвестном месте? В месте, которое он сам бы и мог рекомендовать? Это вполне мог быть собор, находящийся на одной линии с курсом West Ponente.
Чем сильнее беспокоился Лэнгдон, тем светлее перед его мысленным взором вырисовывалась знаменитая скульптура. В ней не было ничего, имевшего хотя бы дальное отношение к огню. В изваянии отсутствовала какая-нибудь связь с наукой. От порнухи там, возможно, что-то и было, но от науки - ничего. Какой-то английский аристарх однажды назвал "Экстаз святой Терезы" "творением, совершенно непригодным для декорации христианского храма". Лэнгдон прекрасно понимал суть этого противоречия. Превосходно проделанная скульптура представляла непорочную на вершине оргазма. В восторге сладострастия Тереза судорожно подогнула пальцы ног. Да, содержание явно не для Ватикана.
Лэнгдон торопливо отыскал в каталоге детали скульптуры. Лишь увидев схематическое изображение скульптуры, он вдруг ощутил прилив надежды. На рисунке святая Тереза, вне всякого сомнения, испытывала удовольствие, но там имелась и другая фигура, о существовании которой Лэнгдон совсем забыл.
Ангел. И в его памяти неожиданно всплыла сказка...
Непорочная Тереза была послушницей, которую канонизировали после того, как она декларировала, что во сне ее побывал ангел. Более запоздалые критики сказали намерение, что этот визит имел сексапильный, а не завещанный нрав. В низу страницы с изображением скульптуры были начертаны относившиеся самой святой слова. Слова эти практически не оставляли места для сомнений.
...его огромное золотое копье... заполненное огнем... пронизало меня несколько раз... проникло в мои внутренности... и по моему телу вылилась такая сласть, что мне хотелось, чтобы она никогда не заканчивалась...

***

Если это не фигуральное описание весьма сильного секса, мысленно улыбнулся Лэнгдон, то ничего другого представить себе невозможно. Порадоваться его заставило и само описание скульптуры. Оно было сделано на итальянском языке, и слово fuoco присутствовало там по меньшей мере раз пять.

***

...копье ангела имеет пламенный наконечник... ...голова ангела излучает огонь... ...женщина объята огнем страсти...
Лэнгдон испытывал сомнения до тех пор, пока не взглянул на изображение ангела. Ангел поднял свое пламенное копье, и его наконечник был похож на указывающий луч. "И ангелы чрез Рим тебе укажут путь". Владело значение и то, какого именно ангела представил Бернини. Да ведь это же серафим, догадался Лэнгдон. Серафим в буквальном переводе означает "пламенный".
Лэнгдон, будучи ученым, не ждал лазурных откровений или доказательств, но, увидев название церкви, в которой стояла скульптура, он решил, что, пожалуй, наступила пора перетряхнуть свои взгляды.
Церковь Санта-Мария делла Виттория.
Виттория, подумал он, усмехаясь, лучше не придумаешь.
Едва устояв на ногах от неожиданного приступа головокружения, Лэнгдон взглянул на лестницу, прикидывая, сможет ли вернуть тяжелый том на место. А, к дьяволу, подумал он, пусть об этом побеспокоится отец Жаки. Американец закрыл книгу и аккуратно положил ее на пол у подножия полки.
Направляясь к светящейся кнопочке, наблюдательной выход из хранилища, Лэнгдон уже брал воздух широко открытым ртом. Он подышал часто и неглубоко и тем не менее чувствовал себя на седьмом небе. На такую фортуну рассчитывать было трудно.
Но везение окончилось еще до того, как он достиг выхода. В хранилище раздался слабый вздох, свет померк, кнопка выхода погасла. Затем весь архивный комплекс погрузился во тьму. Это было похоже на смерть какого-то огромного зверька. Кто-то отключил подачу энергии.