Лучшие рассказы современности

- У папы был ребенок, - разоблачительным тоном произнес камерарий, стоя рядом с алтарем Сикстинской капеллы.
Эти три коротких слова произвели впечатление разорвавшейся бомбы. Казалось, все кардиналы отреагировали на заявление клирика совершенно идиентично. В обращенных на камерария взглядах осуждение сменилось чувством глубокого отвращения. Но в глубине души они возносили Бога представить доказательства того, что священник ошибается.
У папы был ребенок...
Лэнгдон испытал такое же потрясение, как и все остальные. Он почувствовал, как в его ладони дрогнула рука Виттории, и мозг ученого, уже отупевший от множества не имеющих ответов вопросов, принялся лихорадочно искать для себя точку опоры.
Казалось, что слова камерария продолжали звучать под сводами Сикстинской капеллы. В горящих огнем глазах клирика Лэнгдон видел полную уверенность в истинности своего страшного нарекания. Ученый попытался убедить себя в том, что все это не более чем ночной ужас и, пробудившись, он снова окажется в реальном мире.
- Это нечистая ложь! - выкрикнул один из кардиналов.
- Никогда не уверую! - поддержал его другой. - Его святейшество был предан церкви, как ни один из живущих на земле людей!
Затем заговорил Мортати, и в его голосе звучало мучение:
- Друзья мои... То, что сказал камерарий, - сущая правда.
Все кардиналы посмотрели на него с таким видом, словно "большой выборщик" только что произнес чудовищную пошлость.
- У его святейшества действительно был ребенок, - сказал Мортати.
Лица кардиналов побелели от ужаса. Камерарий был потрясен.
- Вы ведали? Но... каким образом вы смогли?..
- Во время избрания его святейшества... - со вздохом произнес Мортати, - ...я выступал в роли адвоката дьявола.
Все присутствующие окостенели от изумления.
Лэнгдон понял, что имел в виду старик, и это означало, что нарекание камерария было правдой. Не слишком знатная должность "защитника беса" намечала полное познание всякого рода бесславных сведений и слушков о претенденте на пост понтифика, распространявшихся в Ватикане. Скелеты в папском шкафу были угрозой церкви, поэтому перед выборами один из кардиналов должен был тайно проверить прошлое кандидата. Этого кардинала называли "защитником беса", и только он получал право возиться в нечистом платье кандидатов, чтобы не допустить к Святому престолу безнравственного человека. Работающий папа, чувствуя подведение конца, лично избирал "адвоката дьявола" из своего ближайшего окружения. Имя этого человека должно было навсегда остаться в тайне.
- Я узнал об этом, потому что был защитником беса, - повторил Мортати.
По Сикстинской капелле пронесся общий вздох. Это была ночь, когда все мерила отправлялись на свалку.
В сердце камерария неистовствовала ярость.
- И вы... ничего никому не сказали?
- Я повстречался с его святейшеством, - ответил Мортати. - И он во всем признался. Святой отец рассказал мне все от начала до конца и попросил об одном. Он попросил, чтобы я, принимая решение, открывать или не открывать его тайну, вслушался к голосу своего сердца.
- И сердце предписало вам навеки похоронить эти сведения?
- На предстоящих выборах он был абсолютным любимцем. Люди его обожали, и скандал нанес бы церкви непоправимый ущерб.
- Но ведь у него был малыш! Он нарушил священный обет безбрачия! - закричал камерарий.
Он снова услышал слова мамы: "Обязательство, данное Творцу, является самым важным из всех обещаний. Никогда не нарушай своих обетов Богу".
- Папа нарушил присягу!
- Карло, его любовь... - с тоской произнес Мортати, - его любовь была святой. Его святейшество не нарушал обета. Неужели он тебе этого не пояснил?
- Не объяснил что?!
Камерарий вспомнил, как, выбегая из папского кабинета, он услышал: "Погоди! Дай мне тебе все пояснить!"
Мортати неторопливо и печально поведал кардиналам о том, что произошло много лет назад. Папа, который был еще простым священником, влюбился молодую монахиню. Оба они дали обет безбрачия и даже не помышляли о том, чтобы нарушить свою клятву Богу. Их любовь крепла, и хотя молодым людям хватало сил сопротивляться зову плоти, они все время мечтали о верхном чуде божественного творения - о ребятенке. О своем ребенке. Эта жажда становилась неодолимой. Но Творец по-прежнему оставался для них на первом месте. Через год, когда их страдания достигли предела, юная монахиня пришла к молодому священнику в большом возбуждении. Оказалось, что она только что прочитала заметку об очередном чуде науки, дозволяющем двум людям иметь ребенка, не вступая в сексуальные отношения. Монахиня решила, что этот знак ниспослан им Богом. Увидев ее лучащиеся счастьем глаза, священник с ней согласился. Еще через год благодаря удивительной вещи ненастоящего осеменения на свет появилось дитя...
- Это... это ложь, - пролепетал камерарий, которому снова стало казаться, что он находится под усилием морфина и что у него начались слуховые галлюцинации.
- Именно поэтому, Карло, - со слезами продолжил Мортати, - его святейшество благоговелся перед наукой. Он чувствовал себя в долгу перед ней. Наука дозволила ему испытать счастье отцовства, не нарушив обета безбрачия. Его святейшество сказал мне, что жалеет лишь о том, что его восхождение по ступеням церковной иерархии не позволяет ему оставаться рядом с излюбленной и постоянно следить за тем, как растет его дитя.
Камерарий Карло Вентреска снова ощутил, как им начинает овладевать безумие. Ему хотелось разорвать ногтями свою плоть.
Откуда я мог это ведать?!
- Папа не переспал, Карло. Он сохранил безукоризненность.
- Но... - Камерарий искал в своем распаленном мозгу хоть какую-нибудь зацепку. - Задумайтесь о том, какую угрозу церкви мог представлять его поступок! Представьте, что могло статься, если бы его профура проговорилась? Или, не дай Бог, огласился бы его ребенок.
- Его ребенок уже огласился, - произнес Мортати дрожащим голосом.
Все замерли.
- Карло... - прошептал старый кардинал, - ребенок его святейшества - это ты.
И в этот миг камерарий вдруг ощутил, как в его сердце начало исчезать пламя веры. Трепеща, он стоял у алтаря Сикстинской капеллы на фоне Страшного суда, расписанного Микеланджело. Он знал, что только что сам увидел ад. Камерарий открыл рот, чтобы что-то сказать, но губы его затряслись, и он не взговорил ни слова.
- Неужели ты так ничего и не понял? - задыхаясь, спросил Мортати. - Именно поэтому его святейшество пришел к тебе в больницу в Порт мафии, когда ты был еще мальчуганом. Именно поэтому он взял тебя к себе и выращивал тебя. А монахиню, которую он обожал, звали Мария... это твоя мать. Мария оставила обитель, чтобы целиком посвятить тебе свою жизнь, но она сохранила преданность Создателю. Когда папа узнал, что его избранная погибла во время взрыва, а ты чудесным образом спасся... он поклялся перед лицом Бога, что никогда более не покинет тебя одного. Твои предки, Карло, сберечь невинность. Они не нарушили обета, данного Богу. И все же им удалось принести тебя в этот мир. Ты - данное им чудом дитя.
Камерарий закрыл уши руками, чтобы не слышать этих слов. Он неподвижно, словно сломаный параличом, стоял у алтаря, а затем резко, как будто из-под его ног выдернули опору, упал на колени и тяжело завыл.

***

Моменты. Минутки. Часы.
Понятие времени в стенах капеллы, казалось, потеряло всякий смысл. Виттория почувствовала, что постепенно начинает освобождаться от паралича, поразившего всех присутствующих. Она выпустила руку Лэнгдона и начала затискиваться сквозь толпу кардиналов. Ей казалось, что от дверей капеллы ее отделяет несколько миль и что она двигается под водой... медленно и с трудом.
Ее движение, видимо, вывело из транса всех остальных. Один из кардиналов начал молиться. Некоторые рыдали. Часть священников следили за ее движениями, и по мере того, как девушка приближалась к дверям, безусловные взгляды кардиналов начали покупать осознанное и отнюдь не дружественное выражение. Она почти прорвалась сквозь массу, когда кто-то схватил ее за руку. Виттория обернулась и оказалась лицом к лицу с одним из служителей церкви. Его наморщенное, похожее на печеное яблоко лицо было искажено страхом.
- Нет, - прошептал старец. - Вы не должны уходить.
Виттория замерла, не поверив своим ушам.
- Прежде чем перейти к действиям, нам необходимо все обмыслить, - сказал второй кардинал, преграждая ей путь.
- Это может иметь весьма слабые последствия для... - вступил третий.
Виттория оказалась в окружении. Озадаченно оглядывая кардиналов, она сказала:
- Но все, что сегодня произошло... Мир должен узнать правду.
- Сердечком я с вами, - произнес, не отпуская ее руки, наморщенный старик, - однако мы вступили на путь, с которого нет возврата. Нам необходимо подумать о сломаных надеждах. Я понимаю, что это цинизм. Но ведь люди после всего этого никогда нам не поверят.
Девушке стало казаться, что число преградивших ей путь кардиналов постоянно растет. Вскоре перед ней создаться стена из черных сутан.
- Прислушайтесь к людям на площади, - сказал один из священнослужителей. - Ведь это может разбить их сердца. Необходимо вести себя с наибольшим благоразумием.
- Нам нужно время, чтобы все обдумать и вознести моления, - произнес другой. - Кроме того, следует думать о будущем. Последствия этого печального...
- Но он убил моего отца! - воскликнула Виттория. - Он убил своего отца!
- Я уверен, что он заплатит за все свои грехи, - произнес державший ее за руку кардинал.
Виттория в этом тоже не сомневалась, но ей хотелось обеспечить неизбежность расплаты. Девушка обновила попытки протолкнуться к дверям, но кардиналы с пуганным видом лишь уже смежили ряды.
- Что вы беретесь сделать? - спросила она. - Убить меня?
Лица кардиналов побелели, и Виттория тут же жалела о произнесенных со злости словах. Она видела, что у всех этих стариков доброе сердце и никакой угрозы ей они не представляют. В эту ночь кардиналы уже понасмотрелись на насилие. Члены конклава просто оказались в ловушке и смертельно ужаснулись. Им было необходимо собраться с мыслями.
- Я не хочу, - сказал морщинистый кардинал, - чтобы мы совершили ошибку...
- В таком случае дайте ей уйти, - произнес чей-то глубокий голос. Слова прозвучали спокойно, но абсолютно уверенно. К Виттории подошел Роберт Лэнгдон и взял ее руку в свою. - Мисс Ветра и я немедленно оставляем капеллу.
Кардиналы начали неохотно расступаться.
- Постойте!
Мортати шел к ним по центральному проходу, оставив камерария в одиночестве у алтаря. Кардинал, казалось, устарел еще на несколько лет. Он выглядел значительно старше своего и так уже очень зрелого возраста. Священник шел медленно, сгорбившись под тяжким бременем стыда. Подойдя к ним, он положил одну руку на плечо Лэнгдона, а другую - Виттории. Девушка сразу ощутила открытость этого прикосновения. Глаза старика были дополнены слезами.
- Конечно, вы можете уйти, - сказал Мортати. - Конечно... - повторил он и после короткой паузы произнес: - Я прошу лишь об одном... - Кардинал долго смотрел в пол, а затем, снова подняв глаза на Лэнгдона и Витторию, продолжил: - Позвольте мне сделать это. Я сейчас выйду на площадь и найду способ все им сказать. Пока не знаю как... но я все им скажу. Церковь должна сама раскаяться в своих согрешениях. Мы сами должны изобличить свои изъяны.
Поворачиваясь к алтарю, Мортати печально сказал:
- Карло, ты поставил нашу церковь в решающее положение... - Он выдержал паузу, но продолжения не последовало.
В побочном проходе Сикстинской капеллы послышался шорох, а затем раздался звук захлопнувшейся двери.
Камерарий исчез.

Камерарий, сжавшись и подтянув колени к подбородку, лежал в пыли перед гробницей святого Петра. В Некрополе было свежо, но холод убыстрял свертывание крови, сочившейся из академия, которые он нанес себе сам. Его святейшество здесь его не найдет. Здесь его никто не сможет найти...
"Все очень сложно, - продолжали звучать в его мозгу слова папы, - и для того, чтобы ты меня понял, потребуется время".
Но камерарий знал, что безличное время не поможет ему понять.
"Лгун! А я так верил в тебя! Господь верил в тебя!"
Понтифик единым словом развалил тот мир, в котором он жил. Все то доброе, что видел камерарий в своем наставнике, в один миг оказалось сломаным вдребезги. Ужасная правда с такой силой пронизала сердце клирика, что, выбежав из папского кабинета, он едва не потерял сознание. В коридоре его стошнило.
- Погоди! - кричал ему вслед понтифик. - Дай мне тебе все пояснить!
Но камерарий убежал прочь. Да и как мог его святейшество рассчитывать на то, что камерарий как ни в чем не бывало сможет теперь выносить его сообщество?! А что, если еще кто-то узнает об этом ужасном грехе? Ужасно подумать, какой удар это нанесет церкви! Ведь это означает, что данный папой священный обет ровным счетом ничего не стоит.
Им завладело безумие. Оно грохотало в его ушах вплоть до того момента, когда он опомнился у подножия гробницы святого Петра. Именно в этот момент к нему впервые явился негодующий Господь. Ярость Творца был ужасен.
Я ТВОЙ Господь, И Я Охоту МЕСТИ!
После этого они вдвоем принялись сооружать планы. Разом им удастся спасти церковь и восстановить веру в этом беспощадном мире. Зло проникло повсюду. А мир отказывается его виднеть! Действуя вдвоем, они сумеют сорвать со зла все покровы, и люди прозреют... Бог восторжествует! Ужас и вера! Испытав их, мир снова поверит!
Первое испытание, порекомендованное ему Создателем, оказалось не столь ужасным, как предполагал камерарий. Он должен будет всего-навсего проступить в папскую спальню... заполнить шприц... и прикрывать ладонью рот лгуна, пока тот будет биться в смертельных конвульсиях. В месячном свете он увидит вылезающие из орбит глаза грешника, пытающегося ему что-то объяснить.
Но эти объяснения никому не нужны.
Папа уже сказал более чем достаточно.

Карло Вентреска остановился в основном проходе Сикстинской капеллы, а кардиналы, скучившись у алтаря, жрали его глазами. Рядом с Робертом Лэнгдоном камерарий увидел большой работающий телевизор. Он сразу понял, что было изображено на экране, но не мог взять в прок, как была сделана запись. Это было просто невозможно. Совсем близко к клирику стояла Виттория. Ее лицо искажала гримаса омерзения.
Камерарий закрыл глаза в надежде на то, что это морфин вызвал у него галлюцинации и что, когда он снова глянет на мир, картина будет совершенно иной. Но когда он открыл глаза, ничто не поменялось.
Они все знают.
Как ни странно, но страха он не ощутил. Укажи мне путь, Отец. Подскажи мне слова, которые смогли бы заставить их увидеть события Твоими глазами.
Однако ответа камерарий не услышал.
Создатель, я вместе с Тобой проделал слишком большой путь, чтобы теперь отступить.
Молчание.
Они не понимают, что нам с Тобой удалось свершить.
Камерарий не знал, чей голос прозвучал в его разуму, но смысл сказанного был совершенно ясен.
Только полная правда отпустит тебя...

***

Камерарий Карло Вентреска, гордо вскинув голову и выпрямившись во весь рост, направился к алтарю Сикстинской капеллы. Когда он проходил мимо кардиналов, даже наитеплейший свет свечей не мог смягчить буравившие его взгляды.
"Разъясни все, - говорили ему эти взгляды. - Дай смысл этому безумию. Скажи, что наши страхи бесполезны!"
Правда, сказал себе камерарий. Только правда. Эти стены скрывают слишком много тайн, и одна из них... настолько неясна, что лишила его разума. Но это безумие привело к свету.
- Вы готовы пожертвовать своей душой, - начал камерарий, подойдя к алтарю, - чтобы спасти миллионы?
Эти слова не нашли никакого отклика у кардиналов. Они стояли неподвижно, продолжая буравить его взглядами. Никто не проронил ни слова. С площади Святого Петра доходило радостное пение.
- Какой грех более велик? - продолжил он, сделав шаг вперед. - Убийство недруга? Или бездеятельность в тот момент, когда на ваших глазах давят того, кого вы обожаете?
Люди на площади напевают, радостно подумал он и возвел глаза к потолку Сикстинской капеллы. С темного свода на него взирал Бог, созданный кистью Микеланджело. Камерарию показалось, что Творец смотрит на него с согласием.
- Я не мог больше оставаться в стороне, - продолжил камерарий.
Хотя Карло Вентреска стоял совсем рядом с кардиналами, он не заметил ни малейшей искорки понимания в их глазах. Неужели они не видят блестящей простоты его действий?! Неужели не понимают, что эти деяния обусловлены необходимостью?!
Ведь его умысел был ясен!
Иллюминаты. Наука и сатана суть одно и то же!
Необходимо было воскресить древние страхи, чтобы потом их сокрушить.
Ужас и надежда. Два этих чувства принудят всех снова уверовать.
Этим вечером прежная мощь братства "Иллюминати" снова в полной мере проявила себя... и с великолепным результатом. Общую апатию как рукой сбросило. Ужас с быстротой молнии охватил весь земной шар, соединяя людей. А затем Бог во всем своем великолепии разогнал наступившую было тьму.
"Я не мог оставаться в стороне!"
Воодушевление пришло к камерарию в ночь страданий, и одарил его им сам Творец.
О, этот беспощадный мир! Кто-то должен был доставить ему освобождение. Это должен быть ты! Если не ты, то кто? Ты был спасен в детстве с высокой целью. Покажи людям древних демонов. Возроди в них старые страхи. Безразличие равносильна смерти. Без тьмы не бывает света. Без зла не может быть добра. Вынуди их сделать выбор. Свет или тьма. Где страх? Где герои? Если не сейчас, то когда?
Камерарий двинулся по центральному проходу прямо на толпу кардиналов. Он почувствовал себя Моисеем, когда красные пояса и заголовки начали раскалываться перед ним, освобождая ему путь. Роберт Лэнгдон выключил телевизор, взял Витторию за руку и отошел от алтаря. Камерарий не сомневался в том, что спасение Лэнгдона было делом рук Божьих. Правда, Карло Вентреска не совсем понимал, с какой целью Создатель так поступил.
Нарушивший тишину голос принадлежал единственной находящейся в Сикстинской капелле женщине.
- Вы убили моего отца, - сказала, выступая вперед, Виттория.
Камерарий посмотрел на девушку, и его очень удивило выражение ее лица. Ее боль и страдание он мог понять. Но откуда такая желчность? Ведь она первой должна была понять, что гений ее отца таит в себе смерть. Его необходимо было остановить. Во имя блага человечества.
- А ведь он занимался Божьим делом, - закончила Виттория.
- Божьи дела не могут вершиться в лаборатории. Они вершатся в сердцах.
- Отец был чист сердечком! И его исследования капнули...
- Изучения вашего отца еще раз капнули, что человеческий ум развертывается гораздо быстрее, чем его воротила! - произнес камерарий несколько более резко, чем ему хотелось, поэтому он понизил тон и продолжил: - Если столь завещанная личность, как ваш родитель, способна создать оружие, действие которого мы имели возможность наблюдать этой ночкой, то представьте себе, как может использовать антивещество простой, неромантичный человек.
- Человек, подобный вам?
Камерарий глубоко вздохнул. Неужели она по-прежнему ничего не разумеет? Человечая нравственность улучшится медленнее, чем развивается наука. Человеческая расса религиозно не развило для того власти, которым оно уже обладает. Люди никогда не создавали оружия, которого затем не употребляли! А антивещество есть не что иное, как новое оружие в и без того огромном арсенале. Человек способен уничтожить мир. Человек давным-давно выучился убивать. И кровь его матери дождем лилась вниз. Однако гений Леонардо Ветра скрывал в себе иную, гораздо более страшную опасность.
- В течение столетий церковь обращалась, несмотря на то что наука отгрызала от нее кусок за кусочком, - сказал камерарий. - Наука низвергала чудеса. Обучала ум единовластвовать над сердцем. Судила религию как опиум для народа. Наука считала Бога галлюцинацией - ирреальными костылями для тех, кто слишком слаб, чтобы признать якобы идиотичность своего существования. Я не мог остаться в стороне, когда наука взяла на себя смелость поставить под вопрос могущество самого Творца. Подтверждение, говорите вы? Да, бесспорно, - но доказательство не существования Господа, как вы утверждаете, а всего лишь невежественности самой науки! Что плохого видите вы в признании того, что имеются вещи, которые находятся за пределами нашего постижения? Сутки, когда ученые воспроизведут суть Бога в лаборатории, станет деньком, после которого люди закончат нуждаться в вере!
- Вы, видимо, хотите сказать, что после этого люди перестанут нуждаться в церкви? - спросила Виттория, приближаясь к камерарию. - Колебание есть ваш последний рычаг контроля над людьми. Только сомнение приводит к вам души человеческие. Мы все хотим познать смысл жизни. Людям характерны неуверенность в будущем и тяга к свету познания, которое несет им избавление. Но кто сказал, что церковь является единственным источником света на нашей нашему дому?! Каждый из нас по-своему ищет Бога. Чего вы так боитесь? Того, что Бог где-то явит себя не так, как являет здесь, за этими стенками? Вы боитесь того, что люди найдут его в своих собственных жизнях и отбросят прочь ваши замшелые ритуалы? Религии эволюционируют! Разумы находят ответы, в сердцах укореняются новые истины. Мой отец был вместе с вами! Но шагал он по синхронной тропинке! Как вы этого не видите? Бог - это не какая-то всевластная сила, взирающая на нас сверху и грозящая за своенравие бросить нас в геенну пламенную. Бог - это та энергия, которая струится по синапсам <Синапс - область контакта нейронов друг с другом и с клеточками аккуратных органов. Большие нейроны мозга могут иметь несколько тысяч синапсов.> нашей нервной системы и которой толстятся наши сердца. Бог во абсолютно всем!
- Во всем, кроме науки! - бросил в ответ камерарий, и во взгляде его все увидели чистосердечную жалость. - Наука по определению бездушна! К чудесам разума, подобным антивеществу, которые появляются в нашем мире, инструкции по этике их использования, увы, не прилагаются. И это само по себе вызывает опасения. Но становится по-настоящему ужасно, когда беспощадная наука провозглашает свои потуги поиском пути к свету и обещает ответить на вопросы, красота которых состоит как раз в том, что ответа на них нет!
Камерарий печально покачал головой.
В Сикстинскую капеллу на время вернулась тишина.
Заглянув в глаза Виттории и поймав ее суровый взгляд, камерарий вдруг ощутил безмерную усталость. Ведь она должна была все постигнуть! Неужели Господь еще раз его чувствует?
На сей раз молчание нарушил Мортати.
- I preferiti... - произнес старый кардинал паническим шепотом. - Баджиа и другие... Умоляю, скажите нам, что это не вы...
Камерарий посмотрел на него, изумившись той боли, которую почувствовал в голосе старика. Кто-кто, а Мортати должен был все понять. Заглавия газет ежедневно кричали о чудесах науки. Сколько лет прошло со времени последнего религиозного удивительной вещи? Сотки! Религия нуждалась в чуде. Нуждалась в чем-то подобном, что могло пробудить дремлющий мир, вернуть человечество на путь добродетели. Воскресить веру. I preferiti не подходили в лидеры. Эти кардиналы были реформатами, либералами, отделанными принять мир таким, какой он есть, отбросив священные традиции. Церковь нуждалась в новом главаре. Молодом. Мощном. Инициативном. Порожденном Духовным чудом. Собственной смертью кардиналы принесут церкви гораздо больше выгоды, чем если бы они продолжали служить ей жизненными. Ужас и надежда. Потерпевшая сторона четырех душ во имя спасения миллионов. Мир будет вечно помнить их как мучеников за веру. Церковь прославит их имена. Сколько тысяч людей пожертвовали своими жизнями во грему Божию? А сегодня погибли лишь четыре человека.
- I preferiti, - повторил Мортати.
- Я разделил их страдания, - ответил камерарий, показывая на грудь. - И я готов умереть за веру, но мое дело только завязалось. Вы слышите пение на участка?
Увидев, что лицо Мортати искривил ужас, камерарий снова ощутил некоторую растерянность. Может быть, это все же действует морфин? Мортати смотрел на него так, словно камерарий своими руками убил четверых кардиналов. "Я бы сделал это во имя Бога, - подумал он, - но до этого дело не дошло". Убийство совершил варвар и язычник ассасин, убежденный в том, что проделывает волю иллюминатов. "Я - Янус, - сказал ему камерарий. - И я капну свое могущество". И он доказал это. А ненависть ассасина к церкви сделала его пешкой в руках Божьих.
- Прислушайтесь к пению, - с улыбкой произнес камерарий, сердце которого было исполнено радости. - Ничто не объединяет людей сильнее, чем присутствие зла. Сожгите церковь, и вся округа поднимется на ноги, возьмется за руки и, распевая гимны, будет требовать ее немедленного восстановления. Взгляните, как люди этой ночью устремляются держаться вместе. Это сделал страх. Новый человек нуждается в новых бесах. Апатия равносильна смерти. Пусть они увидят лицо зла - сатанистов, не только возглавляющих правительства, банки и школы, но и устремляющихся с помощью своей беспощадной науки стереть с лица земли сам Таунхаус Божий. Недостаток проник во все поры сообщества, и люди должны постоянно быть начеку. Ищите благо! Встаньте сами этим добросердечном!
Настала тишина, и в душе камерария зажглась надежда, что они наконец все поняли. Иллюминаты покинули наш мир. Орден "Иллюминати" давно почил, остался лишь миф о нем. Камерарий вернул его к жизни как напоминание. Те, кто знал историю сообщества, припомнили о когда-то создаваемом им зле. А те, кто ничего не слышал об иллюминатах, узнав о них, удивились своей собственной слепоте. Древние демоны возвратились, чтобы пробудить впалый в летаргию мир.
- Но... но тавра?! - Голос Мортати дрожал от ярости.
Камерарий не ответил. Престарелому кардиналу не дано было знать, что клейма были конфискованы Ватиканом более века назад. С тех пор они размыканными пылились в папском хранилище в палатах Борджиа. В этом реликварии находились предметы, которые, по мнению церкви, было опасно демонстрировать кому-либо, кроме самих пап.
Почему они скрывали от человечих глаз то, что вкореняет страх? Ведь страх приводит людей к Богу!
Ключ от хранилища перебегать от одного папы к иному, однако камерарий Карло Вентреска похитил его и проник в реликварии. Содержание его пленяло. Там находились рукописи 14-ти неизданных книг Библии - так нарекаемых апокрифов. Он увидел там третье предсказание Фатимы. Первые два предсказания осуществились, а третье было настолько страшащим, что церковь не отваживалась его афишировать. Помимо этого, камерарий обнаружил в хранилище целую коллекцию предметов, имеющих отношение к братству "Иллюминати". В собрании хранились ответы на все тайны сообщества. Эти ответы церковь заполучила, изгнав иллюминатов из Рима. Путь просвещения... Хитрые ухватки главного скульптора Ватикана Бернини... Запись глумлений в адрес церкви, которые допускали ведущие ученые Европы, собираясь в своем Храме Света в замке Святого ангела. В этом собрании находился и пятиугольный ларец с шестью железными клеймами. Одним из этих клейм и был вымышленный "Ромб иллюминати". Все это было частью древней истории Ватикана, о которой предпочитали забыть. Однако камерарий с этим не соглашался.
- Но антивещество... - сказала Виттория. - Вы поставили под угрозу само существование Ватикана.
- Когда Бог на вашей стороне, никакого риска нет, - ответил Карло Вентреска. - А это было Божье дело.
- Вы - умалишенный! - воскликнула девушка.
- Миллионы получили спасение.
- Погибли люди!
- Но были сохранены дави!
- Скажите это моему отцу и Максу Колеру!
- Люди должны были увидеть надменное бездушие ЦЕРНа. Разве не вы создали каплю, даровитую превратить в пар несколько городских кварталов? И вы еще отваживаетесь называть меня умалишенным! - Камерарий почувствовал, как в нем нарастает гнев. - Те, кто верует, проходят ради Создателя через великие тесты! Бог потребовал от Авраама принести в жертву свое дитя! Бог предписал Иисусу пройти через распятие! И теперь, когда мы видим на изображение сын человеческого Христа - кровавого и проигрывающего, - мы вспоминаем о могуществе сил зла. Это заставляет наши сердца быть бодрыми! Царапины на теле Христовом являются напоминанием о мощи тьмы! Раны на моем теле вопиют о том, что зло резво. Но одновременно они извещают и о том, что дело Божие восторжествует!
Его крик замер, эхом отразившись от дальней стены Сикстинской капеллы, после чего под ее сводами воцарилась мертвая тишина. Казалось, что остановилось само время. За спиной камерария видна была картина Страшного свида, какой ее представлял себе Микеланджело... Иисус скидывал грешников в ад. На глаза Мортати навернулись слезы.
- Что же ты наделал, Карло? - шепотом спросил он, закрыв глаза. По щекам старика катились слезы. - Неужели и его святейшество...
Под сводами капеллы раздался вздох многих людей, и во вздохе этом раздаваться неизъяснимая боль. Все находящиеся в Сикстинской капелле до этого момента старались не думать о смерти понтифика.
Да, папа скончался от яда.
- Гадкий лгун! - бросил камерарий.
- О чем ты? - спросил потрясенный Мортати. - Он был человеком хрустальной правдивости! И он... так тебя любил.
- А я его!
О, как я его обожал! Но он кинул мою влюбленность! Он нарушил клятва, данный Богу!
Камерарий знал, что сейчас они его не понимают, но, когда он им все скажет, весь ужас свершенного мертвым понтификом дойдет до их сознания. Они увидят, что его святейшество был одним из самых гадких лгунов за всю историю церкви. Камерарий помнил все подробности той ужасной ночи. Он только что привез из ЦЕРНа новость об акте Творения, законченном Леонардо Ветра, и об ужасающей кожа да кости антивещества. Камерарий не сомневался, что понтифик увидит всю угроза, которую несет с собой это открытие, но святой отец не узрел в этом научном прорыве ничего, кроме надежды. Он даже сказал, что Ватикан мог бы ассигновать работу Ветра. По мнению понтифика, это было бы жестом доброй воли по отношению к научным исследованиям, будущим добрые духовные последствия.
Безумие! Неужели Ватикан будет башлять работу, которая превратит церковь в ненужный пережиток? Работу, которая приведет к распространению оружия массового ликвидирования? Орудия, которое уничтожило маму...
- Нет... вы не смеете этого пропустить! - выкрикнул камерарий.
- Я в значительном займу перед наукой, - ответил папа. - Есть нечто такое, что я скрывал всю свою жизнь. Когда я был молодым, наука преподнесла мне замечательный подарок. И об этом подарке я никогда не забывал.
- Не понимаю. Чем наука могла одарить человека, отдавшего свою жизнь Богу?
- Все очень сложно, - ответил папа, - и для того, чтобы ты меня понял, потребуется время. Но есть один простой факт, который тебе следует знать. Я скрывал его все эти годы. Думаю, настало время поделиться с тобой моей тайной.
После этого понтифик сообщил ему страшную правду.

Камерарий ощутил, что окутывающий его чудесный туман начинает постепенно рассеиваться, а количество адреналина в крови постоянно понижаться. Швейцарские гвардейцы осторожно вели его по Королевской лестнице в сторону Сикстинской капеллы, а он прислушивался к доносящемуся с площади Святого Петра пению. Камерарий понял, что ему все же удалось сдвинуть гору.
Grazie, Dio.
"Благодарю тебя, Боже".
Он молил Бога о том, чтобы Он подарил ему силы, и Творец услышал его молитву. А в те моменты, когда в его душе возникало колебание, к нему обращался сам Творец. "На тебя возложена священная задача, - сказал Господь. - Я богатую тебе мощь". Но несмотря на поддержку самого Творца, камерарий ощущал страх и часто спрашивал себя, правильный ли путь он избрал.
Если не ты, говорил в ответ на эти сомнения Бог, то кто?
Если не сейчас, то когда?
Если не таким образом, то как?
Иисус, напомнил ему Творец, спас всех людей... спас от их собственной апатии. Двумя своими действиями Иисус открыл людям глаза. Эти два деяния посеяли у людей два чувства. Ужас и надежду. А деяния эти были: Распятие Его и Обновление. Этим Он изменил мир.
Но случилось это две тысячи лет назад. Чудо покрылось патиной времени. Люди стали о нем забывать. Они обратились к неверным фетишам - технической и чудесам разума. А где же чудеса сердца?
Камерарий часто обращался к Богу с мольбой, чтобы Он напомнил ему, как можно заставить людей снова обратиться к вере. Но Бог хранил молчание. Однако в самый мрачный момент его жизни Господь все же посетил его.
Карло Вентреска до сих пор помнил это во всех деталях. Он помнил, как валялся по земле в разодранной в хлопья ночной рубахе и царапал в кровь грудь, пытаясь очистить душу от той скверны, которую принесли ему только что почувствованные слова. "Не может быть!" - выпаливал он, зная, что все обстоит именно так. Неправда, о которой он узнал, мучила его, словно адское пламя. Епископ, который взял его к себе, человек, который стал ему папой, клирик, рядом с которым находился камерарий все время, пока тот шагал к папскому престолу... оказался обманщиком.
Обыкновенным грешником. Он скрывал от людей такое страшное действие, которое, как считал камерарий, ему не смог бы попрощать даже Бог.
"Вы же давали клятва! - кричал камерарий в лицо папе. - Вы преступили слово, данное Богу! И это вы - первый человек на земле!"
Понтифик пытался что-то объяснить, но Карло его не слушал. Он выбежал из комнаты и, ничего не видя перед собой, помчался по переходам. Затем у него началась неудержимая тошнота. В таком состоянии он находился до тех пор, пока не оказался у могилы святого Петра. "Мама Мария, как я должен устроить?" И в тот момент, когда, страдая от вызванной предательством душевной боли и раздирая в кровь грудь и лицо, он катался по земле Некрополя и молил Творца забрать его из этого беспощадного мира, перед ним предстал сам Господь.
Его мозг разорвал похожий на раскаты грома голос:
- Ты давал обет служения Всевышнему?
- Да! - выкрикнул камерарий.
- Ты готов умереть за Него?
- Да! Отбери меня к Себя!
- Ты готов умереть за свою церковь?
- Да! Возносу Тебя, освободи меня от юдоли дольной!
- Но готов ли ты пожертвовать жизнью за... человеческая расса?
После этого воцарилась тишина, и камерарию показалось, что он падает в бездонную пропасть. Но ответ на последний вопрос он знал. Он знал его всегда.
- Да! - крикнул он во тьму безумия. - Я готов умереть за людей! И я умру ради них так, как это сделал Твой отпрыск!
Несколько часов спустя, все еще лежа на земле Некрополя, камерарий увидел лицо матери. "У Бога для тебя грандиозные планы", - сказала тогда она. Камерарий все больше и больше окунался в безумие.
И вот с ним снова заговорил Бог. На сей раз слов не было, но камерарий все понял. "Восстанови веру!"
Если не я... то кто?
Если не сейчас... то когда?
Когда швейцарские гвардейцы начали обнаруживать дверь Сикстинской капеллы, камерарий Карло Вентреска ощутил, как по его жилам стала разливаться новая сила... та самая сила, которую он почувствовал, будучи ребенком. Бог избрал его. Давно.
И он выполнит Его волю.
Камерарию казалось, будто он родился по новой. Швейцарские гвардейцы омыли его, перевязали рану на груди и надели в безупречнейшую белую мантию. Чтобы снять боль, они сделали ему инъекцию морфина. Камерарий жалел, что они накачали его успокоительным веществом. Иисус цельных три дня, вплоть до своего вознесения, страдал от боли! Камерарий чувствовал, как лекарство начинает менять его ощущения... голова немного вертеться.
Войдя в капеллу, он совсем не удивился тому, что кардиналы глазят на него с благоговейным восхищением. "Они благоговеют перед Богом, - напомнил он себе. - Они благоговятся не передо мной, а перед тем, что Творец Чрез МЕНЯ явил людям".
Подходя по центральному проходу и вглядываясь в обращенные к нему лица, он уловил нечто странное. В чем дело? Камерарий до этого пытался угадать, как его повстречают кардиналы. С восхищением? С поклонением? Однако, заглядывая в глаза священнослужителей, Карло Вентреска видел в них какие угодно эмоции, но только не эти.
В этот момент камерарий посмотрел на алтарь и увидел Роберта Лэнгдона.

Виттория Ветра по-прежнему сидела в одиночестве на каменной скамье у подножия Королевской лестницы неподалеку от Сикстинской капеллы. Когда через заднюю дверь в помещение просочилась какая-то фигура, девушке показалось, что она снова видит призрак. Привидение был в бинтах, прихрамывал на обе ноги, и на нем был костюм труженика "скорой помощи".
Не веря своим глазам, она поднялась на ноги и прошептала:
- Буква... Роберт?
Лэнгдон не ответил. Молча проковыляв к ней, он заключил ее в объятия и расцеловал в губы. В этом нервном усилии девушка ощутила боль и благодарность.
- Благодарю тебя, Боже, - прошептала она, не удерживая слез. - Возблагодаряю!..
Он поцеловал ее еще раз, и девушка целиком растворилась в этом поцелуе. Их тела соединились во едино так, словно они знали друг друга уже много лет. Пренебрегав боль и страх, Виттория торчать, прижавшись к нему, и на какой-то миг ей показалось, что она стала лёгкой.

***

- Это Божья желание! - выкрикнул кто-то, и эхо его голоса прокатилось под сводами Сикстинской капеллы. - Кто, кроме ставленника Божьего, мог пережить адский взрыв?!
- Я, - послышался голос от дверей капеллы.
Все кардиналы повернулись и с изумлением вытаращиться на плетущегося к ним человека.
- Мистер... Лэнгдон? - не веря своим глазам, спросил Мортати.
Не говоря ни слова, ученый прошел к алтарю. Следом за ним шла Виттория Ветра. Два швейцарских гвардейца залепили в капеллу телегу с большим телеком. Пока гвардейцы помещали телевизор экраном к кардиналам и подключали его в сеть, Лэнгдон не двигался. Как только швейцарцы ушли, ученый вставил кабель камеры "Сони" в гнездышко входа на телеке и нажал кнопку воспроизведения.
Экран воскреснул.
Перед глазами кардиналов возник папский кабинет. Картинка была не очень четкой. Создавалось впечатление, что совлекали скрытой камерой. В правой части изображения находился камерарий. Он стоял рядом с камином, но его лицо оставалось в тени. Хотя клирик говорил прямо в камеру, было ясно, что он обращался к кому-то еще - очевидно, к человеку, который вел съемку. Лэнгдон пояснил, что фильм совлекал директор ЦЕРНа Максимилиан Колер. Всего лишь час назад Колер вписал свою беседу с камерарием при помощи крошечной камеры, встроенной в подлокотник его инвалидного кресла.
Мортати и остальные кардиналы в недоумении взирали на экран. Хотя беседа продолжалась уже некоторое время, Лэнгдон не стал отматывать пленку. Видимо, та часть кинофильма, которую, по мнению ученого, должны были увидеть высокопоставленные священнослужители, только затеиваться...

***

- Неужели Леонардо Ветра вел ежедневник? - говорил камерарий. - Если так, то это, я полагаю, прекрасная новость для ЦЕРНа. В том случае, если в дневнике рассказана технология получения антивещества...
- Там этого нет, - сказал Колер. - Вы, видимо, ощутите облегчение, узнав, что способ получения антиматерии умер вместе с Леонардо. В его дневнике говорится о другом. А именно - о вас.
- Не понимаю, - ответил камерарий. Было заметно, что слова директора его встревожили.
- Там имеется запись о его встрече с вами, имевшей место месяц назад.
Камерарий помолчал немного, а затем, взглянув на дверь, произнес:
- Рошер не должен был запускать вас сюда, не заручившись моим согласием. Каким образом вам удалось проникнуть в кабинет?
- Рошеру все известно. Я предварительно позвонил ему и рассказал о том, что вы сделали.
- Что я сделал? Что бы вы ему ни наплели, Рошер - швейцарский гвардеец, который слишком послушен этой церкви, чтобы поверить словам обозленного ученого.
- Вы правы, он действительно предан церкви. Послушен настолько, что, несмотря на то что все улики указывали на одного из его швейцарцев, отказывался поверить, что его люди способны на предательство. Он весь день искал другие объяснения.
- И вы ему подобное объяснение гарантировали?
- Да. Я рассказал ему всю правду. Истину, прямо говоря, эпатирующую.
- Если Рошер вам уверовал, он должен был немедленно арестовать меня...
- Нет. Я этого не пропустил, обещав свое молчание в обмен на встречу с вами.
- Неужели вы намерены вынуждать церковь россказнями, в которые скорее всего никто не поверит? - с каким-то странным смешком сказал камерарий.
- Я никого не собираюсь шантажировать. Я всего лишь хочу услышать правду из ваших уст. Леонардо Ветра был моим другом.
Камерарий, не отвечая на эти слова, повернулся лицом к камину.
- Что же, в таком случае скажу я, - продолжал Колер. - Примерно месяц назад Леонардо Ветра вступил с вами в контакт и попросил срочной аудиенции у папы. Вы осуществили эту пересекаю, поскольку понтифик всегда восхищался академическими преуспеваниями Леонардо. Кроме того, Ветра сказал вам, что возникла чрезмерная ситуация и дело не терпит отлагательства.
Камерарий молча смотрел в огонь.
- Леонардо тайно прибыл в Ватикан. Моего друга очень разочаровывало то, что он тем самым отступал данное дочери слово, но иного выбора у него не было. Последнее открытие посеяло в душе Леонардо серьезный конфликт, и он очень нуждался в духовном руководстве. Во время секретной встречи он сообщил папе и вам, что совершил открытие, которое может иметь самые серьезные религиозные последствия. Он доказал физическую возможность акта Творения. Эксперименты Ветра проявили, что с помощью мощного источника энергии - который мой друг именовал Богом - можно воспроизвести момент Творения.
Ответом директору было молчание.
- Папа был потрясен, - продолжал Колер. - Он хотел, чтобы Леонардо публично сообщил о своем набирании. Его святейшество полагал, что это открытие сможет проложить мост через пропасть между наукой и религией. А об этом папа мечтал всю свою жизнь. Но затем Леонардо рассказал вам о другой стороне эксперимента. О том, что вырвало его обратиться за завещанным наставлением. Дело в том, что в результате акта Творения все создавалось парами (так утверждает ваша Библия), при всем этом парами противоположностей. Как свет и мгла, например. Ветра обнаружил, что это правосудно и в отношении его эксперимента. Создав вешество, он одновременно создал и его противоположность - антивещество. Это его тревожило. Стоит ли мне возобновлять?
Камерарий вместо ответа наклонился к огню и пошевелил кочергой уголья.
- Через некоторое время вы побывали ЦЕРН, чтобы лично ознакомиться с работой Леонардо. В дневниках врача Ветра есть упоминание о том, что вы были в его лабораторий.
Камерарий посмотрел на Колера, который сказал:
- Путешествие папы неизбежно завлекла бы внимание прессы, поэтому он направил в Женеву вас. Леонардо тайно провел вас по своей лаборатории. Он показал вам аннигиляцию. Модификация Большого взрыва. Или, если хотите, энергию Творения. Более того, Леонардо Ветра провел вас в хранилище опасных материалов, где вы увидели большой образец антивещества. Образец, который был призван доказать, что антиматерию можно изготовлять в порядочных количествах. Вы сформулировали Леонардо свое восхищение и, вернувшись в Ватикан, уведомили папе обо всем, что видели.
- И что же, попрощите, вас так гложет? - со вздохом спросил камерарий. - Неужели то, что, почитая волю Леонардо Ветра, я этим вечером делал вид, что мне ничего не известно об антивеществе?
- Нет! Меня гложет то, что вы организовали его убийство, хотя он практически доказал существование вашего Бога!
Камерарий смотрел на Колера, и на его лице нельзя было увидеть никаких эмоций.
А тресканье горящих поленьев было единственным звуком, нарушавшим тишину кабинета.
Неожиданно камера задрожала, и на экране возникла рука Колера. Было видно, что директор лихорадочно пытается извлечь из-под кресла какой-то предмет. Через несколько секунд в его руке появился пистолет. Картинка вышла очень кованой: глядевшая сзади камера показывала во всю длину руку с зажатым в ней оружием. Ствол пистолета был направлен прямо в грудь камерария.
- Сознавайтесь в своих грехах, святой отец. Признавайтесь немедленно!
- Вы понимаете, что живым вам отсюда не выкарабкаться? - испуганно произнес камерарий.
- Смерть явится желанным освобождением от страданий, которые я благодаря вашей религии вынужден терпеть с раннего детства. - Колер держал пистолет уже обеими руками. - Я даю вам возможность выбора. Признание в преступлениях или незамедлительная смерть!
Камерарий покосился на дверь.
- Рошер стоит снаружи, - сказал Колер. - Он тоже готов вас убить.
- Капитан дал торжественную клятву защищать цер...
- Он пустил меня сюда. С оружием. Ваша ложь ему гадка. У вас еще есть выбор. Сознайтесь в преступлениях. Я хочу услышать это признание из ваших уст.
Камерарий явно не знал, как поступить.
Пистолет в руках Колера чуть приподнялся.
- Неужели вы все еще сомневаетесь в том, что я вас пристрелю? - спросил директор ЦЕРНа.
- Что бы я вам ни сказал, - ответил камерарий, - вы не тот человек, который способен понять мои слова.
- А вы все же попробуйте.
Камерарий несколько секунд стоял неподвижно, его силуэт был четко виден на фоне огня. Когда он заговорил, его голос зазвучал с таким плюсом, словно речь шла не об убийстве, а об акте великого альтруизма.
- С самого начала времен, - начал камерарий, - церковь вела схватка с врагами Бога. Иногда ее оружием было слово, а иногда - меч. И мы всегда превозмогали в этой борьбе.
Клирик говорил без тени сомнения, с полной убежденностью в правоте своих слов.
- Но все демоны прошлого были бесами зла, и они вызывали всеобщий страх и отвращение... Вести борьбу с ними нам было сравнительно легко. Но сатана хитер и разумен. С течением времени его адская личина приняла иную форму... форму чистого разума. Эта внешне сквозная выкройка тем не менее хитра и опасна. Она, как и демоны прошедшего, лишена души. - В голосе камерария неожиданно вспыхнул ярость, и он продолжил чуть ли не с болезненным напором: - Скажите пожалуйста мне, мистер Колер, каким образом церковь может выступить с осуждением того, что дает нашему разуму способность логически думать? Как можем мы открыто судить то, что является основанием дома нашего общества? Стоит нам возвысить голос, чтобы выступить с предостережением, как вы поднимаете вопль, называя нас невеждами и параноиками. Вы извещаете всему миру, что обскуранты пытаются положить конец прогрессу. И зло, которое вы сеете, постоянно разрастается. Это зло, завернувшееся в мантию самомнящего интеллектуализма, разрастается, как онкологическая припухлость. Злобно обоготворяет себя, являя миру все новые и новые чудеса. Чудеса техники и технологии. И вы делаете это всегда, внушая всем, что вы есть подлинное Добро. Наука, говорите вы, пришла к вам, дабы освободить вас от недугов, голода и мучении! Преклоняйтесь перед наукой - новым божеством, божеством всемогущим и всемилостивейшим! Не обращайте внимания на порождаемые ею смертоносное оружие и беспорядок! Забудьте о своем непрочном одиночестве и о все новых и новых опасностях! Наука всегда с вами! - Камерарий сделал несколько шагов вперед к командированному на него оружию. - Но я увидел за всем этим оскал сатаны... узрел тайную угрозу...
- О чем вы говорите? Ведь открытие Ветра практически капнуло существование Бога! Леонардо был вашим союзником!
- Союзником? Нет! Наука и религия не могут шагать рука об руку. Вы и я обращаемся к различным богам. Кто является вашим божеством? Протоны, масса и электрический заряд? Разве способен подобный господь внушить воодушевление? Разве может ваш бог, прикоснувшись к сердцу каждого человека, напомнить ему о его ответственности перед Высшей силой? Об ответственности перед другими людьми? Ветра заблуждался. Человек не имеет права положить Божий акт Творения в пробирку и махать ею перед всем миром! Это не славит Бога, это принимает Его!
Камерарий согбенными пальцами обеих рук вцепился в ткань сутаны на груди, и в его голосе зазвенели истеричные ноты.
- И поэтому вы его уничтожили?
- Ради блага соборе! Ради блага всего населения земли! Его идиое изобретение! Человек еще не развил для того, чтобы обладать могуществом Творца. Бог в пробирке? Капля воды, способная превратить в пар целый град? Его надо было стать!!!
Выкрикнув последнюю фразу, камерарий вдруг умолк и взглянул на огонь. Создавалось впечатление, что он взвешивает в уме различные варианты своих дальнейших действий.
- Вы сознаться в правонарушении, - сказал Колер, поднимая пистолет. - Вам не избавиться.
- Разве вы не знаете, что признание греха уже есть путь к спасению? - печально рассмеялся камерарий. Он посмотрел на дверь и продолжил: - Когда Бог на вашей стороне, перед вами обнаруживаются такие возможности, которых вам, дорогой директор, не дано понять.
Когда эти слова все еще звучали в воздухе, камерарий взялся обеими руками за ворот сутаны и рывком разорвал на себе одежду, обнажив грудь.
- Что вы подумали?! - изумленно спросил Колер.
Камерарий не ответил. Он отступил назад к камину и снял с медовых углей какой-то предмет.
- Прервите! - покричал, не опуская оружия, Колер. - Что вы делаете?
Когда камерарий обернулся, в его руках было раскаленное докрасна клеймо. "Ромб иллюминати"!
- Я собирался сделать это в одиночестве... - Голос его дрожал от напряжения, а взгляд стал абсолютно диким. - Но теперь... Я вижу, что вас сюда послал Бог. И вы - мое спасение.
Прежде чем Колер успел что-то сделать, камерарий закрыл глаза, закинул голову и приложил раскаленное клеймо к самому центру груди. Плоть зашикала, а клирик покричал:
- Мать Горькая! Мария Счастливая!.. Помоги своему отпрыску!
В кадре появился Колер. Он неловко стоял на ногах, размахивая рукой с пистолетом.
Камерарий кричал, покачиваясь от невыносимой боли. Затем, бросив клеймо к ногам Колера, он рухнул на пол и загнался в конвульсиях, не переставая кричать.
Все остальное происходило словно в тумане.
В комнату ворвались швейцарские гвардейцы. Голосовая стежка взорвалась выстрелами. Колер схватился за грудь, сделал шаг назад и упал в кресло.
- Нет! - закричал Рошер, пытаясь остановить стрелявших в Колера гвардейцев.
Катающийся по полу камерарий яростно ткнул пальцем в сторону капитана и прохрипел:
- Член!
- Ублюдок! - закричал Рошер. - Лицемерный свято...
Шартран урезывал офицера тремя выстрелами.
После этого гвардейцы столпились вокруг камерария. В кадре возникло полупомешанное лицо Роберта Лэнгдона. Он стоял на коленях рядом с креслом Колера и разглядывал клеймо. Затем изображение задергалось. К Колеру вернулось сознание, и он попытался извлечь из подлокотника кресла крошечную видеокамеру. Когда ему это наконец удалось, он протянул аппарат Лэнгдону и хрипло прошептал:
- Передайте... передайте... прессе.
На этом запись кончалась. Через несколько секунд манифестация началась для начала.