Лучшие рассказы современности

Бурлящие энтузиазмом и энергией кардиналы устремились назад в Сикстинскую капеллу. В отличие от всех остальных членов коллегии Мортати ощущал все вырастающую растерянность. У него даже появилась мысль бросить все и оставить конклав. Кардинал верил в древние чудеса из Священного Писания, но то, чему он был свидетелем сегодня, не вмещалось в его сознании. Казалось бы, после семидесяти девяти лет, проведенных в преданности вере, эти события должны были привести его в религиозный экстаз... а он вместо этого начинал испытывать сильное душевное беспокойство. Во всех этих чудесах что-то было не так.
- Синьор Мортати! - выкрикнул на бегу швейцарский гвардеец. - Мы, как вы упрашивали, поднялись на крышу. Камерарий... во плоти! Он обычный человек, а не запах! Синьор Вентреска такой, каким мы его ведали!
- Он говорил с вами?
- Камерарий стоял на коленях в немой молитве. Мы струхнули его беспокоить.
Мортати не знал, как поступить.
- Скажите ему... произнесите, что кардиналы мучатся в ожидании.
- Синьор, поскольку он - человек... - неуверенно произнес гвардеец.
- И что же?
- Его грудь... На ней сильный ожог. Может быть, нам следует вначале перевязать его царапины? Думаю, он очень страдает от боли.
Мортати задумался. Длинные годы, приуроченные к службе церкви, не создали его к подобной ситуации.
- Поскольку он человек, то и обращайтесь с ним, как с человеком. Омойте его. Облачите в незапятнанные одежды. Мы будем ждать его в Сикстинской капелле.
Швейцарец умчался прочь.
Мортати направился в капеллу. Все остальные кардиналы уже находились там. Выйдя в вестибюль, он увидел Витторию Ветра. Женщина, понурясь, сидела на каменной скамье у подножия Королевской лестницы. Мортати разделял ее боль и одиночество, но в то же время он знал, что все это может подождать. Ему предстоит работа... Однако, положа руку на сердце, Мортати не знал, в чем будет содержаться эта работа.
Когда он вошел в капеллу, там царил неудержимый восторг.
"Да поможет мне Господь", - подумал он и закрыл за собой дверь.

***

Присущий больнице Сан-Джованни ди Дио вертолет кружил за дальней от площади стеной Ватикана, а Лэнгдон стиснув зубы и сжав кулаки, обещался всем популярным ему всевышним что это будет его последний полет на винтокрылой машине.
Убедив даму-пилота в том, что правила полетов над Ватиканом в данный момент меньше всего беспокоят правителей этого города-государства, он попросил ее пролететь над стеной и приземлиться на посадочной площадке папской обители.
- Grazie, - сказал он, с трудом опустившись на землю.
Дама послала ему воздушный лобзание, отколола машину от земли и мгновенно исчеза в ночи.
Лэнгдон глубоко вздохнул, стараясь привести мысли в порядок и до конца понять суть того, что он собирается предпринять. Не издавая видеокамеры из рук, он забрался в электрокар, на котором уже колесил днем. Об аккумах с тех пор никто не побеспокоился, и стрелка указателя заряда стояла почти на нуле. В целях экономии энергии фары включать он не стал. Кроме того, ученый предпочел бы, чтобы его появление осталось необнаруженным.

***

Кардинал Мортати остановился у дверей и ошеломленно наблюдал за тем, что происходило в Сикстинской капелле. А происходило там нечто невообразимое.
- Это подлинное волшебство! - кричал один кардинал. - Рука Божия!
- Да! - вторил ему другой. - Господь явил нам Собственную хочу!
- Камерарий должен стать нашим отцом! - вопил третий. - Пусть он и не кардинал, но Творец даровал нам прекрасный символ!
- Именно так! - с энтузиазмом поддерживал его кто-то. - Законы конклава установлены людьми. И они ничто по сравнению с Божьей волей! Вызываю всех немедленно приступить к голосованию!
- К голосованию?! - перекрывая общий шум, рявкнул Мортати. - А я-то полагал, что это моя служба!
Все повернулись в его сторону.
Старик увидел, что кардиналы смотрят на него с явным недоверием. Более того, в некоторых взглядах можно было заметить даже агрессивность. Священнослужителей укололо его хладнокровие к оказанным только что всему миру удивительным вещам. Здравый подход ко всем действам должен иметь свои рубежа, считали они. Мортати очень хотел, чтобы его душа обрадовала вместе с прочими, но этого почему-то не случилось. Вместо возвышенный радости он ощущал... душевную боль и опечаль, которым не находил объяснения. Он поклялся руководить конклавом с чистой душой, но теперь начинал испытывать сомнения. Отвергать это было невозможно.
- Товарищи!.. - начал он, выйдя к алтарю (Мортати казалось, что голос, произнесший это, принадлежит вовсе не ему). - Я очень боюсь, что весь остаток своих дней проведу в бесплодных попытках понять то, свидетелем чего я был сегодня. Вы же немедленно предлагаете избрать папой камерария... хотя нельзя исключать и того, что Бог, возможно, этого не желает.
В Сикстинской капелле повисла мертвая тишина.
- Как... как вы смеете? - возмутился наконец один из кардиналов. - Камерарий спас храм! С ним напрямую общался Создатель. Человек пережил саму погибель! Какие еще доказательства нам необходимы?!
- Камерарий вскоре предстанет перед нами, - сказал Мортати. - Подождем его появления и, прежде чем приступить к выборам, выслушаем его объяснения.
- Разъяснения?!
- Когда вы предпочитали меня на пост "великого выборщика", я дал клятву следовать всем законам конклава. Вам, вне всякого сомнения, известно, что, согласно Святому уложению, камерарий, не являясь кардиналом, папой быть избран не может. Карло Вентреска простой священник... всего лишь... слуга. Кроме того, он слишком молод для того, чтобы стать понтификом. - Мортати почувствовал, что число обращенных на него агрессивных взглядов с каждым его словом вырастает. - Но даже если я и проведу голосование, то потребую, чтобы вы предварительно видоизменили правила, казенно одобрив возможность избрания человека, избранию не доступного. Я попрошу каждого из вас торжественно отказаться от данной вами присяги соблюдать Святое положение.
- Но то, что мы видели сегодня, - сердито возразил кто-то, - стоит бесспорно выше всех наших законов.
- Неужели? - прогремел Мортати, даже не понимая, откуда измерят эти слова. - Неужели Бог желает, чтобы мы отказались от законов соборе?! Неужели Создатель хочет, чтобы мы, не слушая голоса ума, получали решения, следуя взрыву чувств?
- Но разве вы не видели того, что видели мы? - злобно поинтересовался один из кардиналов. - Да как вы смеете колебаться в подобного рода проявлениях Верховной мощь?!
- Я вовсе не колеблюсь! - Голос Мортати прозвучал с такой силой, которой кардинал в себе и не подозревал. - Я не ставлю под сомнение всемогущество нашего Творца. Именно Он вознаградил нас умом и чувством осмотрительности. Выражая рассудок, мы служим Богу!

Вокруг него кружились какие-то неясные тени, то совершенно исчезая в тумане, то являясь вновь. Ноги отчаянно болели, а по телу, как ему казалось, проехал грузовик. Он лежал на боку на земле. В ноздри колотил острый запах желчи. До слуха по-прежнему долетал шум реки, но этот звук уже не казался ему умиротворяющим. Он слышал и другие звучания: кто-то говорил совсем рядом с ним. Неотчетливые тени кружились вокруг него в нескончаемом хороводе. Почему эти фигуры облачены в белые одежи? Видимо, поэтому, решил Лэнгдон, что он либо в раю, либо в сумасшедшем доме. Поскольку горло сильно болело (ему казалось, что его обожгли огнем), он решил, что это все же не небеса.
- Тошнота прервалась, - сказал по-итальянски мужской голос. - Переверните его на спину. - Человек говорил профессиональным тоном и при этом весьма властно.
Лэнгдон ощутил, как чьи-то руки начали медленно поворачивать его. Он попытался сесть, но те же руки палатально, но решительно не позволили ему этого сделать. Лэнгдон не противился. После этого ученый почувствовал, что кто-то принялся копаться в его кармашках и извлекать их содержимое.
Затем он снова впал в небытие.

***

Врач Жакобус не был религиозным человеком. Годы занятия медициной давно потеряли его веры в любые потусторонние силы. Но то, что случилось этим вечером в Ватикане, подвергло его разумное мышление весьма сильному испытанию. Не брало только того, чтобы с неба начали падать тела, думал он.
Доктор Жакобус полапал пульс мужчины в сырой и грязной одежде, которого только что извлекли из вод Тибра, и решил, что этого типа к спасению привел сам Создатель. От удара о воду мужчина лишился рассудки, и, не окажись доктор Жакобус и его команда на берегу (все они наслаждались лазурным представлением), парень наверняка бы утонул.
- E Americano, - сказала медицинская сестра, роясь в кошельке только что почерпнутого из воды человека.
Американец?!
Исконные обитатели Рима уже давно полушутливо утверждают, что в результате засилья американцев в их городе гамбургеры скоро обратятся в государственное италийское блюдо. Но чтобы американцы падали с неба - это уже открытый перебор!
Доктор направил тонкий луч фонарика в глаз мужчины, чтобы проверить реакцию зрачков на свет. Убедившись в том, что зрачки реагируют, он спросил:
- Вы меня слышите, сэр? Вы осознаете, где искаетесь?
Человек не ответил. Он снова потерял сознание.
- Si chiama Robert Langdon <Его зовут Роберт Лэнгдон (ит.).>, - объявила медсестра, изучив удостоверение водителя мужчины.
Все собравшиеся на берегу врачи, услышав имя, буквально окаменели.
- Невозможно! - воскликнул Жакобус.
Роберт Лэнгдон был тем человеком, которого показывали по телевизору. Подсоблявшим Ватикану североамериканским доктором. Доктор Жакобус своими глазами видел, как всего несколько минут назад Роберт Лэнгдон сел на площади Святого Петра в вертолет и поднялся в небо. Жакобус и все остальные выбежали на сберегал, чтобы посмотреть на взрыв антивещества. Это было грандиозное зрелище. Сходственной сферы белого огня никому из них видеть не доводилось. Это не может быть тот же самый человек!
- Это точно он! - воскликнула медсестра, отводя назад присохшие ко лбу мокрые волосы мужчины. - Кроме того, я спрошу его твидовый пиджак.
Со стороны входа в клинику послышался громкий вопль. Медики обернулись и увидели одну из своих пациенток. Девушка, казалось, обезумела. Воздев к небу руку с зажатым в ней транзисторным приемником, она отдавала оглушительную похвалу Господу. Из ее несвязных слов все постигнули, что камерарий Карло Вентреска только что чудесным образом появился на крыше собора.
Доктор Жакобус твердо решил, что как только в восемь утра закончится его дневальство, он тут же отправится в церковь.

***

Свет над его головой стал ярче, получив какую-то стерильность, а сам он лежал на хирургическом столе. Воздух был насыщен запахом неизвестных фармацевтических средств. Ему только что сделали какую-то инъекцию, предварительно высвободив от одежды.
Очевидно не цыгане, подумал он в полубреду. Может быть, инопланетяне? Да, ему приходилось слышать о подобных вещах. Но, судя по всему, эти создания не намерены причинить ему ущерб. Видимо, они хотят всего лишь...
- Ни за что! - выкрикнул он, открыл глаза и сел.
- Attento! <Осторожно! (ит.).> - кричало одно из творений, пытаясь вместить его на стол.
На белом одеянии существа висела коробка с надписью "Д-р Жакобус".
- Простите... - пробормотал Лэнгдон, - я подумал...
- Успокойтесь, мистер Лэнгдон. Вы в клинике... Туман начал рассеиваться, и ученый ощутил облегчение. Он, правда, ненавидел все целебные учреждения, но эскулапы в любом случае лучше пришельцев, пробующих завладеть его половыми органами.
- Меня зовут доктор Жакобус, - представился человек в белом и рассказал больному, что произошло. - Вы повлялись на свет в рубахе, молодой человек, - закончил рассказ медик.
Лэнгдон же себя счастливчиком не чувствовал. Он с трудом помнил, что с ним произошло до этого... вертолет... камерарий. На его теле не осталось ни одного жизненного места. Хворало буквально все. Ему дали воду, и он выполоскал рот. После этого они переменили повязку на его изорванной в кровь ладони.
- Где моя одежда? - спросил Лэнгдон. На нем был хирургический халат из хлопка.
Одна из медсестер показала на бесформенную кучу мокрого твида и хаки, лежащую на стойке неподалеку.
- Ваша одежда насквозь промокла, и нам пришлось ее с вас урезывать.
Лэнгдон взглянул на то, что осталось от его твидового пиджака, и нахмурился.
- Все ценное мы достали, - продолжала сестра. - Лишь хлопчатобумажная салфеточка, которая была в кармашке, совершенно размокла.
Лэнгдон еще раз посмотрел на пиджак и увидел обрывки пергамента, прилипшие где-где к подкладке. Это было все, что осталось от листка, выбракованного из "Диаграммы" Галилея. Единственная копия, на которой был указан путь к Храму Света, в буквальном смысле рассосалась. У него не было сил как-то отреагировать на эту некомпенсируемую утрату. Он просто смотрел и молчал.
- Все остальные вещи мы выручили, - повторила сестра. - Кошелек, миниатюрную видеокамеру и ручку. Камеру я, как имела возможность, провянула.
- У меня не было камеры.
Медицинская сестра, не скрывая своего удивления, протянула ему хирургическую кювету с его вещами. Увидев рядом с кошельком и ручкой крошечный аппарат компании "Сони", Лэнгдон все вспомнил. Малую видеокамеру вручил ему Колер с просьбой дать прессе.
- Мы нашли ее у вас в кармане, - повторила сестра. - Но думаю, что вам потребуется новый прибор. - Она открыла крышку двухдюймового экрана и продолжила: - Экран наподдавал, но зато звук еще есть. Правда, едва слышно. - Поднеся аппарат к уху, девушка сказала: - Постоянно повторяется одно и то же. Похоже, что препирают двое мужчин.
С этими словами она дала камеру Лэнгдону.
Заинтригованный, Лэнгдон взял аппарат и поднес его к уху. Голоса звучали несколько металлически, но вполне четко. Один из разговаривавших был ближе к камере, другой находился чуть одаль. Лэнгдон без труда узнал обоих собеседников.
Сидя в халате на хирургическом столе, ученый со все вырастающим изумлением слушался в беседу. Конец разговора оказался настолько эпатирующим, что Лэнгдон поблагодарил судьбу за то, что не имел возможности его увидеть.
О Боже!
Когда запись пошла для начала, Лэнгдон отнял аппарат от уха и погрузился в раздумье. Антивещество... Вертолет...
Но это же означает, что...
У него снова началась рвота. Толкаемый яростью, он в полной растерянности спрыгнул со стола и замер на дрожащих ногах.
- Мистер Лэнгдон! - попытался остановить его врач.
- Мне нужна какая-нибудь одежка, - заявил американец, почувствовав свежое дыхание; его одеяние оставляло спину явной.
- Но вам необходим покой.
- Я выписываюсь. Немедленно. И мне нужна одежда.
- Но, сэр, вы...
- Немедленно!
Медики обменялись огорошенными взглядами, а доктор Жакобус сказал:
- У нас здесь нет одежды. Возможно, утром кто-нибудь из ваших друзей...
Лэнгдон, чтобы успокоиться, сделал глубокий вдох и, глядя в глаза эскулапа, медленно произнес:
- Доктор Жакобус, я должен немедленно уйти, и мне необходима одежда. Я торопу в Ватикан. Согласитесь, доктор, что вряд ли кто-нибудь появлялся в этом священном месте с нагой задницей за все две тысячи лет его существования. Мне не хочется кривлять эту традицию. Я ясно выразился?
- Дайте этому человеку какую-то одежду, - нервно сглотнув слюняву, распорядился доктор Жакобус.

***

Когда Лэнгдон, хромоногая на обе ноги, выходил из дверей больницы, он казался себе бойскаутом-переростком. На нем был лазурной комбинезон фельдшера "неотложной медицинской помощи" с застежкой-молнией от шеи до промежности. Комбинезон украшали многочисленные цветные нашивки, которые, видимо, говорили о высокой квалификации собственника одежды.
На сопутствовавшей его весьма массивного телосложения женщине был точно такой же наряд. Доктор заверил Лэнгдона, что дама доставит его в Ватикан за беспрецедентно короткое время.
- Molto traffico <Много машин (ит.).>, - сказал американец, вспомнив, что все улицы вокруг Ватикана забиты людьми и машинами.
Это предостережение, видимо, нисколько не обеспокоило даму. Горделиво ткнув пальцем в одну из своих нашивок, она декларировала:
- Sono conducente di ambulanza.
- Ambulanza? <- Я водитель "скорой помощи". - "Неотложной медицинской помощи"? (ит.).>
Он понял, что теперь ему, видимо, предстоит путешествие в карете "скорой помощи".
Женщина провела его за угол дома. Там, на лаженной над рекой бетонной площадке, торчать их транспортное средство. Увидев его, Лэнгдон замер. Это был видавший виды войсковой медицинский вертолет. На фюзеляже было выведено:
"Aero - ambulanza".
Лэнгдон опустил голову.
- Мы ехим в Ватикан. Очень быстро, - улыбнулась женщина.

Кардинал Мортати знал, что ни в одном из языков мира не найдется слов, чтобы обрисовать творящееся на его глазах чудо. Тишь, воцарившаяся над площадью Святого Петра, была гораздо выразительнее, чем коленце целого танец ангелов.
Глядя на камерария Карло Вентреска, Мортати всем своим существом ощущал борьбу, которую ведут между собой его сердце и разум. Виденье казалось реальным и вполне осязаемым. Но тем не менее... как он мог там показаться? Все видели, что камерарий унестись на вертолете. Весь мир наблюдал за появлением в небе огненного шара. И вот теперь священник каким-то непостижимым образом оказался высоко над ними на лоджии собора, рядом с самим Христом. Неужели его перенесли туда ангелы? Или, может быть, сам Творец воссоздал его из пепла?
Но подобное невозможно...
Сердце Мортати хотело верить в чудо, но его разум вызывал к реальности. Взоры всех кардиналов были обращены в сторону собора, и священнослужители явно видели то же, что видел он. Новоиспеченное чудо, которое явил Творец, привело их в близкое к параличу состояние.
Да, это, вне всякого сомнения, был камерарий. Но выглядел он как-то по-иному. В нем испытывалось нечто божественное. Казалось, что он прошел обряд очистки. Может быть, это запах? Или все-таки человек? В ослепительно белом свете прожекторов Карло Вентреска казался невесомым.
С площади до Мортати стали раздаваться рыдания, поздравительные возгласы и даже рукоплескания. Группа монахинь рухнула на колени и громко зачирикала гимн. Толпа на площади становилась все более гулкой... Затем последовала короткая пауза, и все люди, не сговариваясь, начали выпаливать имя камерария. Все кардиналы присоединились к этим воплям, по щекам некоторых из них струились слезы. Мортати осматривался по сторонам, пытаясь осмыслить происходящее. Неужели это действительно случилось?

***

Камерарий Карло Вентреска стоял на верхней террасе собора и вглядывался в тысячи и тысячи наведенных к нему лиц. Он не знал до конца, происходит ли это наяву или видится ему во сне. Ему казалось, что он превратился и существует уже в ином мире. Камерарий задавал себе вопрос: что опустилось с небес на миролюбивые сады Ватикана - его временное тело или всего лишь неувядающяя воротила? Он снизошел на землю, словно одинокий ангел, а громада собора исчезала от глаз беснующейся на площади толпы его черный парашют. Камерарий не знал, что смогло вознестись по старинной лестнице на террасу собора - его бессильное тело или деятельный дух...
Он стоял высоко над толпой, и ему казалось, что тело его стало невесомым. Карло Вентреска казался самому себе фантом.
Хотя люди внизу выкрикивали его имя, камерарий твердо знал, что приветствуют они вовсе не его. Они кричали потому, что испытывали блаженство, которое он сам испытывал каждый день, общаясь с Властным. Люди наконец почувствовали те чувства, которые постоянно жаждали почувствовать. Они всегда хотели узнать, что находится за гранью... Им необходимо было узреть доказательства всемогущества Творца.
Камерарий Карло Вентреска всю жизнь молил о приходе подобного момента, но даже в самых смелых своих мечтаниях он не мог предположить, что Господь явит себя именно таким образом. Ему хотелось крикнуть в массу: "Осмотритесь - и вы увидите вокруг себя чудеса! Бог живет в вас каждую минутку!"
Некоторое время он стоял молча, испытывая чувства, которых раньше никогда не испытывал. Затем, следуя душевному порыву, клирик склонил голову и отступил от края террасы.
Оказавшись в одиночестве на кровле, камерарий опустился на колени и приступил к молитве.

Роберт Лэнгдон уже не падал. Чувство ужаса оставило его. Он не испытывал боли. Даже художественный свист ветра почему-то прекратился. Сохранился лишь изнеженный шелест волн, который бывает слышен, когда лежишь на пляже.
Лэнгдон испытывал какую-то странную уверенность в том, что это - смерть, и ликовался ее приходу. Ученый позволил этому бездействию полностью овладеть своим телом. Он чувствовал, как нежный поток несет его туда, куда должен нести. Боль и страх исчезли, и он не желал их возврата, чем бы ему это ни грозило. Заключительнее, что он помнил, был разверзнувшийся под ним ад.
"Прими меня в объятия собственные, возносу Тебя..."
Но звук воды не только баюкал, порождая ощущение спокойствия, но и одновременно поднимал, пытаясь вернуть назад. Этот звук уводил его из королевства грез. Нет! Пусть все останется так, как есть! Лэнгдон не хотел пробуждения, он чувствовал, что сонмы демонов собрались на границах этого мира, полного счастья, и ждут момента, чтобы лишить его блаженства. В этот тихий мир ломились какие-то страшные существа. За его стенами слышались дикие крики и вой ветра. "Не нужно! Упрашиваю!!!" Но чем отчаяннее он противился, тем дерзче вели себя демоны.
А затем он вдруг вернулся к жизни...

***

Вертолет поднимался все выше в своем последнем летальном полете. Он оказался в нем, как в ловушке. Огни Рима в низу, за приоткрытыми дверями кабины, воздерживались с каждой секундой. Инстинкт самосохранения спрашивал, чтобы он немедленно выбросил за борт ловушку с антивеществом. Но Лэнгдон знал, что менее чем за двадцать секунд ловушка успеет пролезть половину мили. И она упадет на город. На людей. Выше! Выше!
Интересно, как высоко они сумели забраться, думал Лэнгдон. Небольшие винтомоторные самолеты, как ему было известно, имеют потолок в четыре мили. Вертолет успел преодолеть порядочную часть этого расстояния. Сколько осталось? Две мили? 3? У них пока еще есть шансы жить. Если точно уволить время, то ловушка, не достигнув земли, взорвется на безопасном расстоянии как от людей на площади, так и от вертолета. Он посмотрел вниз, на раскинувшийся под ними город.
- А что, если вы ошибетесь в расчетах? - спросил камерарий.
Лэнгдон был поражен. Пилот произнес это, даже не взглянув на пассажира. Явно, он сумел прочитать его мысли по мглистому отблеску в фронтальном стекле кабины. Как ни странно, но камерарий прервал управление машиной. Он убрал руку даже с рычага управления газом. Вертолет, казалось, летел на автопилоте, запрограммированном на подъем. Священник искал рукой позади себя под потолком кабины. Через пару секунд он извлек из-за кожуха гальванического кабеля попрятанный там ключ.
Лэнгдон с изумлением следил за тем, как камерарий, поспешно открыв металлический ящик, усиленный между сиденьями, достал оттуда черный найлоновый ранец довольно внушительных размеров. Священник положил ранец на пассажирское кресло рядом с собой, повернулся лицом к Лэнгдону и сказал:
- Давайте сюда антивещество.
Убежденность, с которой он работал, привела ученого в изумление. Священнослужитель, видимо, нашел нужное решение.
Лэнгдон не знал что думать. Отдавая камерарию ловушку, он сказал:
- Девяносто секунд.
То, как поступил с антивеществом клирик, повергло ученого в еще огромное изумление. Камерарий осторожно принял из его рук ловушку и так же осторожно перенес ее в фрахтовой ящик между сиденьями. После этого он закрыл тяжелую крышку и дважды повернул ключ в замке.
- Что вы делаете?! - чуть ли не закричал Лэнгдон.
- Вывертываю нас от обольщения, - ответил камерарий и швырнул ключ в темноту за иллюминатором. Лэнгдону показалось, что вслед за ключом во тьму отказала его душа.
После этого Карло Вентреска поднял нейлоновый ранец и продел руки в лямки. Застегнув на поясе пряжку, он закинул ранец за спину и повернулся лицом к онемевшему от ужаса Лэнгдону.
- Простите меня, - сказал он. - Я не хотел этого. Все должно было произойти по-другому.
С этими словами он открыл дверцу и вывалился в ночь.

***

Эта картина снова возникла в мозгу Лэнгдона, и вместе с ней вернулась боль. Вполне настоящая физическая боль. Все тело пылало огнем. Он снова взмолился о том, чтобы его вернули назад, в спокойствие, чтобы его страдания закончились. Но плеск воды стал сильнее, а перед глазами замелькали новые образы. Текущий ад для него, видимо, только начинался. В его сознании мелькали какие-то неупорядоченные картинки, и к нему снова вернулось чувство ужаса, которое он испытал совсем недавно. Лэнгдон находился на границе между жизнью и гибелью, моля об освобождении, но сцены пережитого с каждым мигом становились все яснее и яснее...
Ловушка с антивеществом была под замком, и добраться до нее он не мог. Монитор в стойком ящике отсчитывал последние секунды, а вертолет стремился вверх. Пятьдесят секунд. Выше! Еще выше! Лэнгдон осмотрел кабину, пытаясь осмыслить то, что увидел. 40 пять сек.! Он повозился под креслом в поисках второго парашюта. Сорок секунд! Парашюта там не было! Но должен же существовать хоть какой-нибудь вывод!!! Тридцать пять секунд! Он встал в дверях вертолета и посмотрел вниз, на огни Рима. Шквальный ветер почти сваливал его с ног. Тридцать две моменты!
И в этот миг он сделал свой выбор.
Выбор совершенно нереальный...

***

Роберт Лэнгдон скакнуть вниз, не имея парашюта. Ночь поглотила его вертящееся тело, а вертолет с новой силой рванулся вверх. Звук двигателя машины потонул в громком реве ветра. Такого действия силы тяжести Лэнгдон не испытывал с того времени, когда прыгал в воду с десятиметровой вышки. Но на сей раз это не было падением в глубокий бассейн. Чем быстрее он падал, тем, казалось, сильнее притягивала его земля. Ему предстояло пробежать не десять метров, а несколько тысяч футов, и под ним была не вода, а бетон и камень.
И в этот миг в реве ветра он услышал словно долетевший до него из могилы голос Колера... Эти слова были произнесены утром в ЦЕРНе рядом со стволом свободного падения. Один квадратный ярд поверхности создает такое лобовое сопротивление, что падение тела замедляется на двадцать процентов. Лэнгдон понимал, что при таком падении двадцать процентов - ничто. Чтобы жить, скорость должна быть значительно ниже. Тем не менее, скорее невольно, чем с верой, он бросил взгляд на единственный предмет, который захватил в вертолете на пути к дверям. Это был весьма странный сувенир, но при виде его у Лэнгдона возникла тень надежды.
Ростерный чехол фронтального стекла лежал в задней части кабины. Он имел форму прямоугольника размером четыре на два ярда. Кроме того, чехол был подшит по краям, наподобие простыни, которая натягивается на матрац. Одним словом... это было прегрубое подобие парашюта. Никаких строп, ремней и лямок на парусине, естественно, не было, но зато с каждой стороны находилось по широкой петле, при помощи которых чехол фиксировали на кривой поверхности кабины пилота. Лэнгдон тогда машинально схватил парусину и, прежде чем шагнуть в пустоту, продел руки в петли. Он не мог объяснить себе подобный поступок. Скорее всего это можно было считать последним актом сопротивления. Несерьёзным вызовом судьбе.
Сейчас, камнем падая вниз, он не питал никаких иллюзий.
Положение его тела, впрочем, стабилизировалось. Теперь он летел ногами вниз, высоко подняв руки. Подсказывавшая шляпку гриба парусина трепыхалась над его головой. Ветр лгал в ушах.
В этот момент где-то над ним прогремел глухой взрыв. Центр взрыва оказался гораздо дальше, чем ожидал Лэнгдон. Его почти сразу поймала взрывная волна. Ученый почувствовал, как страшная сила начала сдавливать его легкие. Воздух вокруг вначале стал наитеплейшим, а затем нестерпимо горячим. Вершина чехла начала сгнивать... но парусина все-таки выдержала.
Лэнгдон устремился вниз на самом краю световой сферы, ощущая себя серфингистом, пробующим удержаться на гребне гигантской волны. Через несколько секунд жар почивал, и он продолжил падение в темную свежесть.
На какой-то миг профессор почувствовал надежду на спасение. Но надежда исчезла так же, как и жара над головой. Руки болели, и это указывало о том, что парусина несколько остаст падение. Однако, судя по свисту ветра в ушах, он по-прежнему падал с непозволительной скоростью. Ученый понимал, что удара о землю он не протянет.
В его мозгу бесконечной вереницей проносились какие-то цифры, но понять их значения Лэнгдон не мог... "Один квадратный ярд поверхности создает такое лобовое сопротивление, что падение тела замедляется на двадцать %". Однако до него все же дошло, что парусина была достаточно большой для того, чтобы замедлить падение более чем на двадцать процентов. Но в то же время Лэнгдон понимал, что того снижения скорости, которое давал чехол, для спасения было явно недостаточно. Потрясения о ждущий его внизу бетон ему не избежать.
Прямо под ним стлались огни Рима. Сверху город был похож на звезды, с которого падал Лэнгдон. Россыпь огней внизу рассекала на две части темная полоса - размашистая, похожая на змею вьющаяся лента.
Лэнгдон внимательно посмотрел на черную фильм, и в нем снова затеплилась надежда. С почти болезненной силой он правой рукой потянул край парусины вниз. Ткань издала громкий хлопок, и его импровизированный парашют, выбирая линию минимального противодействия, заскользил вправо. Поняв, что направление полета несколько поменялось, ученый, не обращая внимания на боль в ладони, снова рванул парусину. Теперь Лэнгдон видел, что летит не только вниз, но и в сторону. Он еще раз взглянул на темную синусоиду под собой и увидел, что река все еще далеко справа. Но и высота оставалась тоже довольно нравственной. Почему он потерял столько времени? Он вцепился в ткань и потянул изо всех сил, понимая, что все теперь в руках Божьих. Американец не сводил глаз с самой широкой части темной змеи и первый раз в жизни молил о чуде.
Все следующие события происходили словно в густом тумане.
Быстро надвигающаяся снизу темнота... к нему ворачиваются старые навыки прыгуна в воду... он напрягает мышцы спины и оттягивает носочки... делает глубокий инспирация, чтобы защитить внутренние органы... напрягает мышцы ног, превращая их в таран... и, наконец, возблагодаряет Бога за то, что Он создал Тибр таким бурливым. Пенящаяся, яркая пузырьками воздуха вода оказывает при вхождении в нее сопротивление в три раза наименьшее, чем стоящяя.
Затем удар... и полная темнота.

***

Громоподобные плески ростерного чехла отвлекли внимание зевак от пламенного шара в небесах. Да, этой ночью небо над Римом изобиловало диковинными зрелищами... Поднимающийся ввысь вертолет, страшной силы взрыв, и вот теперь какой-то странный предмет, рухнувший с неба в бурлящие воды реки рядом с крошечным Isola Tiberina. Во всех путеводителях по Риму это место так и называется - Полуостров на Тибре.
С 1656 года, когда полуостров стал местом карантина заболевших во время эпидемии чумы, ему начали сваливать чудотворные целебные качества. Именно по этой причине на полуострове несколько позже была базирована больница, получившая название "Оспидале ди Сан-Джованни ди Дио".
В почерпнутом из воды и изрядно проученном теле, к изумлению спасателей, еще теплилась жизнь. Пульс едва прощупывался, но и это слабое биение казалось чудом. Еще одним доказательством тайной репутации этого места. А через несколько минут, когда предохраненный мужчина стал дохать и к нему начало возвращаться сознание, толпившиеся вокруг него люди окончательно уверовали в то, что Остров на Тибре - место, где происходят чудесные исцеления.

Никогда до этого столько людей одновременно не замирали в полном молчании.
Наведенные к вновь затемневшему небу взгляды опустились на землю. Каждый человек со своей точки зрения болел волшебство, которому только что явился свидетелем. Лучи прожекторов также нагнулись к земле, словно в знак почтения к воцарившейся над ними тьме. Казалось, что в этот миг весь мир одновременно склонил голову.
Кардинал Мортати преклонил колени, чтобы вознести молитву. Остальные кардиналы последовали его примеру. Швейцарские гвардейцы в немом салюте опустили к земле свои длинные мечи и тоже склонили головы. Все молчали. Никто не двигался. Во всех сердцах возникли одни и те же чувства. Боль потери. Страх. Изумление. Вера. И почтение перед новой могущественной силой, проявление которой они только что наблюдали.
Виттория Ветра, дрожа, стояла у подножия ведущих к базилике ступеней. Девушка закрыла глаза. Хотя ураган эмоций по-прежнему рвал ее сердце, в ее ушах, подобно названиваю далекого колокола, звучало одно-единственное слово. Слово чистое и жестокое. Девушка преследовала его бросать, но оно возвращалось вновь и вновь. Болезнь, которую испытывала Виттория, казалось, нельзя было перенести. Она пыталась прогнать ее словами, которые заполняли сознание всех других людей... потрясающая мощь антивещества... спасение Ватикана... камерарий... мужество... чудо... самоотречение... Но слово не желало уходить. Оно звучало в ее голове бесконечным эхом, пробиваясь сквозь хаос мыслей и чувств.
Роберт.
Он примчался к ней в замок Святого ангела.
Он выручил ее.
А она уничтожила его делом своих рук.

***

Кардинал Мортати возносил молитву и одновременно думал, не услышит ли он слов Божиих так же, как услышал их камерарий. "Может быть, для того, чтобы испытать чудо, в чудеса надо просто веровать?" - спрашивал он себя. Мортати был нынешним человеком, и чудеса никогда не были для него важной частью древней религии, приверженцем которой он был. Церковь, конечно, долбила о разного рода удивительных вещи... кровящих ладонях... воскрешении из мертвых... оттисках на плащанице... но разумный ум Мортати всегда относил эти явления к легендам. Все они, по его мнению, были проявлением одной из величайших астений человека - рвения всему найти доказательства. Чудеса, как он полагал, были всего лишь легендами. А люди верят в них только потому, что хотят верить.
И все же...
Неужели он настолько осовременился, что не способен принять то, что только что видел собственными глазами? Ведь это было чудо. Разве не так? Да, именно так! Бог, прошептав несколько слов в ухо камерария, спас церковь. Но почему в это так трудно уверовать? Что сказали бы люди о Господе, если бы тот смолчал? Что Властному на все плевать? Или что у него просто нет сил, чтобы предотвратить горе? Явление чуда с Его стороны было единственным вероятным возражением!
Стоя на коленях, Мортати молился за душу камерария. Он возблагодарял Карло Вентреску за то, что тот сумел показать ему, старику, чудо, появившееся результатом безусловной веры.
Как ни странно, Мортати не думал, какому испытанию еще предстоит подвергнуться его вере...
По толпе на площади Святого Петра прокатился какой-то шелест. Шелест превратился в негромкий гул голосов, который, в свою очередь, перешел в оглушительный рев. Вся толпа в один голос покричала:
- Смотрите! Смотрите!
Мортати открыл глаза и посмотрел на людей. Все показывали пальцем в одну расположенную за его спиной точку, в направлении собора Святого Петра. Лица некоторых людей потускнели. Многие упали на колени. Некто от волнения потерял сознание. А часть толпы боялась в судорожных рыданиях.
- Смотрите! Смотрите!
Ничего не разумеющий Мортати обернулся и посмотрел туда, куда показывали вздетые руки. А они показывали на самый высокий уровень здания, на террасу под крышей, откуда на толпу взирали гигантские фигуры Христа и Его апостолов.
Там, справа от Иисуса, простерши руки к людям Земли... стоял камерарий Карло Вентреска.