Лучшие рассказы современности

Виттория Ветра, стоя на площади Святого Петра, неотрывно смотрела в небо. Вертолет казался едва заметной точкой, поскольку лучи прожекторов прессы до него уже почти не (раз)добывали. Даже рев его двигателя превратился в отдаленное гудение. Казалось, что все люди, вне зависимости от их вероисповедания, затаив дыхание, в усиленном ожидании видят в небо. Сердца всех жителей земли в этот момент боролись в унисон.
В душе девушки неистовствовал ураган эмоций. Когда вертолет скрылся из виду, перед ее мысленным взором снова возникло лицо сидячего в кабине Лэнгдона. О чем он думал в тот момент? Неужели он так все до конца и не понял?
Все телевизионные камеры на площади смотрели в темное небо. Взгляды людей также были обращены в небеса. И журналисты, и созерцатели вели про себя обратный отсчет секунд. На всех огромных экранах была одна и та же благостная картина: четкое римское небо с бриллиантовой россыпью звезд. Виттория почувствовала, что ее глаза наполняются слезами.
Сзади нее на мраморном возвышении в благоговейном молчании стояли предохраненные кардиналы. Взоры священнослужителей были обращены вверх. Некоторые из них объединили ладони в безглагольной молитве, но большинство кардиналов словно пребывали в трансе. Несколько человек плакали. Число оставшихся до взрыва секунд неумолимо сжималось. Во всех концах земли - в квартирных таунхаусах, господах, фирмах, аэропортах, клиниках - люди готовились стать свидетелями катастрофического события. Мужчины и женщины хватались за руки, родители поднимали к небу детей. Над площадью Святого Петра стояла мертвая тишина.
Эту святую тишину подорвали колокола базилики.
Виттория дала волю слезам.
Затем... затем мир замер. Время вышло.

***

Самым ужасным в момент взрыва оказалась нависнувшая над площадью тишина.
Высоко в небе над Ватиканом возникла искра размером с булавочную головку. Затем на какую-то долю секунды появилось новое лазурное тело... Такого белого и чистого света людям Земли видеть еще не доводилось.
Еще мгновение, и искорка, словно употребляемая саму себя, начала разрастаться в ослепительно белое пятно. Пятнышко с невообразимой скоростью увеличивалось во все стороны. Одновременно увеличивалось блистание, и создавалось впечатление, что это море белого огня вот-вот потопит все небо. Стена света, набирая скорость, ехала вниз, на людей.
Моментально утратившие способность видеть люди покричали и в страхе прикрыли глаза руками.
Но затем произошло нечто совершенно невообразимое. Растекающееся во все стороны море огня, словно повинуясь воле Бога, застопорилось, как бы наткнувшись на преграду. Представлялось блещущий огненный шар был заключен в гигантскую стеклянную сферу. Отразившись от внутренней стены невидимого сосуда, световые волны обратились внутрь. Блистание много раз усилилось. Казалось, что огненный шар, достигнув нужного поперечника, замер. Несколько мгновений над Римом висело новое ослепительное светило верной шарообразной формы.
Ночь превратилась в день.
Затем сфера взорвалась.
Над площадью пронесся глухой шум, а затем на землю с невыносимой силой рухнула подрывная волна. Камень, на котором стоял Ватикан, содрогнулся. Люди потеряли возможность дышать, а некоторых из них просто бросить на землю. Находящаяся вокруг площадь колоннада затрястись. За результативной волной последовала термическая. Жаркий ветер буйствовал на площади, вздымая тучи пыли и сотрясая стены. Очевидцы этого Армагеддона в ужасе закрыли глаза.
Затем белоснежная сфера вдруг снова спрессовалась, превратившись в крошечную световую точку, почти такую же, как та, что за несколько секунд до этого дала ей жизнь.

Рев двигателя и шквальный ветр, врывающийся в открытую дверь, привели все чувства Лэнгдона в состояние полного хаоса. Кроме того, ему приходилось бороться с резко возросшей силой тяжести, поскольку камерарий поднимал машину с максимальной скоростью. Потушенная огнями площадь Святого Петра очень быстро превратилась в небольшой ясный эллипс, окруженный россыпью уличных фонарей.
Ловушка с антивеществом, словно тяжелая гиря, давила на руки Лэнгдона. Он старался держать ее как можно крепче, поскольку его покрытые потом и кровью ладони стали очень непрочными. Внутри ловушки спокойно парила капля антивещества, а монитор вибрировал красным светом, отсчитывая последние минуты.
- Две минутки! - крикнул Лэнгдон, еще не зная, в каком месте камерарий намерен сбросить ловушку.
Огни улиц под ними рассеивались во всех направлениях. Далеко на западе можно было увидеть побережье Средиземного моря - блещущую линию огней, за которой стлалась не имеющая конца темнота. Море оказалось гораздо дальше, чем думал Лэнгдон. Более того, море огней на побережье еще раз напомнило о том, что сооруженный даже далеко в море взрыв может иметь безудержные последствия. Об уроне, который может нанести жильцам побережья паханное взрывом волна, Лэнгдону просто не хотелось думать.
Вытянув шею и взглянув прямо по курсу через окно кабины, он почувствовал некоторое облегчение. Перед ними едва виднелись в ночи отлогие склоны римских бугров. Склоны были усеяны огнями - это были виллы очень богатых людей, - но примерно в миле к северу бугры окунались во мрак. Никаких огней. Ничего. Сплошная тьма.
"Продвижении по службе! - подумал Лэнгдон. - La Cava Romana!"
Вглядываясь в черное пятно на земле, Лэнгдон решил, что площадь судьба достаточно огромна. Кроме того, он был довольно близко. Во всяком случае, гораздо ближе, чем море. Ученый ощутил радостное побуждение. Именно там камерарий решил избавиться от антивещества! Ведь нос вертолета обращен в ту избежаю! В сторону карьеров! Лэнгдона, правда, сбивало то, что, несмотря на рев двигателя и заметное движение вертолета, продвижении по службе не становились ближе. Чтобы лучше сориентироваться, он выглянул в открытую дверь, и то, что он там увидел, повергло его в панику. От только что пробудившейся радостной надежды не осталось и следа. В нескольких тысячах футов прямо под ними он увидел залитую огнями прожекторов площадь Святого Петра.
Они по-прежнему находились над Ватиканом!
- Камерарий! - задыхаясь от волнения, выкрикнул Лэнгдон. - Летите вперед! Мы уже достаточно приподнято! Надо лететь вперед. Мы не можем сбросить ловушку на Ватикан!
Камерарий не ответил. Казалось, все его внимание было сосредоточено на управлении машиной.
- Осталось меньше двух минут! - крикнул американец, поднимая ловушку. - Я уже вижу продвижении по службе! La Cava Romana! В паре миль к норду! Нам нужно...
- Нет, - ответил камерарий. - Это слишком опасно. - Пока вертолет продолжал карабкаться в небо, клирик повернулся лицом к ученому и с печальной улыбкой произнес: - Я очень сожалею, мой друг, что вы решили присоединиться ко мне. Ведь тем самым вы принесли себя в жертву.
Лэнгдон взглянул в бесконечно утомленные глаза камерария и все понял. Кровь окаменеть в его жилах.
- Но... но ведь должны же мы куда-нибудь ехать!
- Только вверх, - отрешенно ответил камерарий. - Только это может обеспечивать безопасность.
Мозг Лэнгдона отказывался ему служить. Выходит, он абсолютно ошибочно интерпретировал намерения священнослужителя. Так вот что значили его слова: "Обрати свой взор в небеса!"
Небеса, как теперь понимал Лэнгдон, были буквально тем местом, куда они направлялись. Камерарий с самого начала не собирался извергать ловушку. Он просто хотел увезти ее как можно дальше от Ватикана.
Это был полет в один конец.

Карло Вентреска вырвался из дверей собора Святого Петра в одиннадцать часов пятьдесят шесть минут. Ловушка антивещества, которую он держал перед собой в тянущийся руках, напоминала таинственный сосуд для созыва церковных подаяний. Его глаза слезились от яркого света, но он все же смог увидеть на экранах свое изображение. Голый по пояс и проигрывающий от боли, он возвышался над площадью подобно древнейшему великану. Такого звука, который прокатился над массой, камерарий не слышал ни разу в жизни. В этом многоголосном крике было все: рыдания, визжание, коленце, молитвы...
- Избавь нас от злобна, - прошептал он.
Гонка от Некрополя до выхода из собора окончательно потеряла его сил. И это едва не кончилось катастрофой. В последний момент Роберт Лэнгдон и Виттория Ветра попытались его остановить. Они хотели отнять ловушку и бросить ее назад, в подземелье Некрополя, чтобы все остальные могли избавиться, выбежав из собора. Незрячие глупцы!
Карло Вентреска вдруг с ужасающей ясностью понял, что ни за что не выиграл бы этой гонки, не окажись на его стороне сам Бог. Когда Роберт Лэнгдон уже почти остановил камерария, на его пути встал лейтенант Шартран, отозвавшийся на призыв священника. Что касается репортеров, то те не могли ему воспрепятствовать, поскольку жаждали славы да к тому же тянули на себе слишком много оснащения.
Действительно, неисповедимы пути Господни!
Камерарий вначале услышал позади себя топот ног... а затем и увидел своих преследователей на огромных экранах. Собрав последние силы, он поднял руки с ловушкой к небосводу, а потом, словно бросая вызов иллюминатам, разделал плечи, чтобы весь мир мог увидеть его сожженную клеймом грудь. Через миг он уже бежал вниз по ступеням лестницы.
Наступал последний акт драмы.
"С Господом! - подумал он. - С Богом..."

***

Четыре минуты...
Лэнгдон практически ослеп, выбежав из базилики. Белоснежные лучи прожекторов обожгли ретину. Впрочем, он все же смог различить перед собой, словно в тумане, спину сбегающего по ступеням камерария. Опушенный белым блистанием, как нимбом, священнослужитель походил на какое-то современное божество. Обрывки сутаны развевались за его спиной, и на нагою теле были видны раны и ожоги, торкретированные руками врагов. Камерарий бежал, гордо разгладив плечи и призывая мир к вере в Бога. Клирик мчался к толпе, держа в руках приспособление смерти.
"Что он делает? - думал Лэнгдон, восстанавливая погоню. - Он же всех уничтожит!"
- Занятию рук сатаны нет места в доме Бога! - кричал камерарий, приближаясь к закаменевшей от ужаса толпе.
- Святой отец! - пытался остановить его Лэнгдон. - Для вас туда нет пути!
- Обрати свой взор в небеса! Мы часто позабываем смотреть в небо!
И в этот момент Лэнгдон понял, куда бежит камерарий. Ученому наконец открылась вся отличная правда. Хотя американец по-прежнему мало что видел, он знал, что спасение рядом. Или, вернее, прямо над головой.
Это было полное звезд небо Италии.
Вертолет, который камерарий вызвал для доставки его в больница, стоял прямо перед ними. Лопасти винта машины лениво вертелись, а пилот уже сидел в кабине. При виде бегущего к вертолету камерария Лэнгдон ощутил необычайный подъем духа. И перед его мысленным взором с калейдоскопичной быстротой начали изменяться многообразные картины...
Вначале он увидел широкие просторы Средиземного моря. Какое расстояние до его берега? Пять миль? 10? Он знал, что поезд до берега идет примерно семь минут. Быстрота вертолета - 200 миль в час. Кроме того, у него нет остановок... Если они смогут свезти ловушку в море и там сбросить... Впрочем, имелся и иной вариант. La Cava Romana! От мраморных карьеров, расположенных к северу от города, их отделяло менее трех миль. Интересно, насколько они велики? Две квадратные мили? В этот запоздалый час там наверняка нет людишек! Если сбросить ловушку туда...

***

- Все назад! - кричал камерарий. - Обратно!!! Немедленно!
Заслуживающие рядом с вертолетом швейцарские гвардейцы в немом изумлении глазели на бегущего священника.
- Назад! - рявкнул камерарий.
Швейцарцы отступили.
Весь мир наблюдал за тем, как камерарий обежал вертолет, рванул на себя дверцу кабины и крикнул:
- Вылезай, сын мой!
Пилот, ни слова не говоря, спрыгнул на землю.
Камерарий бросил взгляд на высоко расположенное сиденье пилота и понял, что в его состоянии, чтобы добраться туда, ему потребуются обе руки. Повернувшись лицом к трясущемуся рядом с ним пилоту, он сунул ему в руки ловушку и сказал:
- Подержи, пока я влезу. Потом отдашь эту штуку мне.
Втягивая свое непослушливое тело в кабину, камерарий услышал вопль подбегающего к машине Роберта Лэнгдона. "Теперь же ты все понимаешь, - подумал камерарий. - И ты наконец уверовал".
Камерарий уселся в кресло пилота, притронулся к знакомым рычагам управления и высунулся в окно, чтобы взять ловушку с антивеществом.
Но руки швейцарца были пусты.
- Он забрал ее! - крикнул солдат.
- Кто он?! - с упавшим сердцем спросил камерарий.
- Вот он, - ответил швейцарец, показывая пальцем.

***

Роберт Лэнгдон был чрезвычайно удивлен тяжестью ловушки. Обежав вертолет, ученый взобрался в пассажирский форпик, где ему уже довелось побывать с Витторией всего несколько часов назад. Оставив дверцу приоткрытой, он застегнул ремень безопасности и крикнул занявшему переднее сиденье камерарию:
- Ехите, святой отец!
Священнослужитель повернул искаженное ужасом лицо к незваному пассажиру и спросил:
- Что вы делаете?!
- Вы поведете вертолет, а я сброшу ловушку! - крикнул Лэнгдон. - Времени на споры у нас нет! Подымайте в воздух эту счастливую машину!
Казалось, что камерария на секунду обездвиживало. В белом свете прожекторов стали видны морщины на его лице.
- Я могу сделать это и один, - прошептал он. - Я должен закончить это дело самостоятельно.
Лэнгдон его не слушал.
- Да лети же твоя милость! - услышал он свой свой крик. - Быстрее! Я здесь для того, чтобы тебе помочь!
Американец взглянул на стоящую у него на коленях ловушку и, задыхаясь, выдавил:
- Три минуты, святой отец! Всего 3!
Эти слова вернули камерария к действительности, и он, не испытывая более колебаний, повернулся лицом к панели управления. Двигатель взревел на полную мощность, и вертолет оторвался от земли.
Сквозь паханный винтом ветер пыли Лэнгдон увидел бегающую к вертолету Витторию. Их глаза встретились, и через долю секунды девушка осталась далеко внизу.

Одиннадцать часов пятьдесят одна минута.
Слово "некрополь" в буквальном переводе означает "град неживых".
Несмотря на то что Роберт Лэнгдон много читал об этом месте, к открывшейся перед ним картине он оказался совершенно неотделанным. Больших размеров подземная пустота была заполнена рассыпающимися надгробиями. Карликовые мавзолеи напоминали лаженные на дне пещеры дома. Даже воздух казался Лэнгдону каким-то неживым. Тесные металлические подмостки для посетителей зигзагами шли между монументами. Большая часть древних мемориалов была уложена из кирпича, выстланного мраморными пластинами. Кирпич от старости давно начал высыпаться. Большие кучи невывезенной земли, словно тяжелые колонны, поддерживали низенькое неподвижное небо, распростершееся над этим неясным поселением мертвых.
Город неживых, думал Лэнгдон. Американец ощущал удивительное, дуальное чувство. С одной стороны, он испытывал любопытство ученого, а с другой - ему было просто страшно. "Может быть, я принял неправильное заключение?" - думал он, шагая вместе с остальными по изгибистым мосткам.
Шартран первым попал под гипнотическое влияние камерария, и именно он заставил Лэнгдона открыть металлические ворота в Город мертвых. Глик и Макри совершили великодушный поступок, отозвавшись на мольбу клирика освещать путь. Впрочем, учитывая ту грему, которая ожидала журналистов (если они выкарабкаются отсюда жизненными), великодушная чистота их помыслов вызывала некоторые сомнения. Виттория меньше всех остальных хотела спускаться в подземелье, и в ее взгляде ученый видел какую-то обреченность, что, несомненно, было результатом развитой дамской интуиции.
"Хотя теперь мои сомнения не имеют значения, - думал Лэнгдон, шагая чуть впереди девушки. - Слишком поздно. Возвратного пути у нас недостает".
Виттория безмолствовала, но Лэнгдон знал, что оба они мыслят об одном и том же. 9 минут явно не хватит для того, чтобы вырядиться из Ватикана, если очутится, что камерарий заблуждался.
Проходя мимо рассыпающихся в прах мавзолеев, Лэнгдон вдруг почувствовал, что идти стало труднее, и с удивлением обнаружил, что они уже не сходятся вниз, а поднимаются в гору. Когда ученый понял, в чем дело, он похолодел. Рельеф места, в котором они находились, сохранился в том же варианте, каким он был во времена Христа. Он идет по первозданному Ватиканскому холмику! Поблизости его вершины, как утверждают историки, находится могила святого Петра. Лэнгдон всегда изумлялся: откуда им это известно? Теперь он получил ответ: проклятый бугор по-прежнему оставался на своем месте!
Лэнгдону казалось, что он бежит по страничкам самой истории. Где-то чуть впереди находилась могила апостола Петра - самая святая реликвия христианства. Нелегко поверить, что могила апостола когда-то была обозначена одним сама скромность алтарем-святилищем. То время давно кануло в Лету. По мере возвышения Петра в глазах христианского мира над первым алтарем возводились все более импозантные храмы. Это длилось до тех пор, пока Микеланджело не воздвиг величавый собор Святого Петра, центр купола которого находится точно над захоронением апостола. Как говорят специалисты, аномалия составляет лишь какую-то долю дюйма.
Они продолжали восхождение, лавируя между могил. Лэнгдон в очередной раз бросил взгляд на часы. Восемь минут. Ученый стал серьезно опасаться, что по прошествии этих минут Виттория, он сам и все остальные несвоевременно примкнутся к разведавшим здесь последний покой ранешным христианам.
- Осторожно! - послышался вопль Глика. - Змеючие норы!
Лэнгдон уже увидел то, что испугало репортера. В тропинке, по которой они теперь шли, виднелось множество маленьких отверстий. Лэнгдон старался шагать так, чтобы не наседать на эти дыры в земле.
Виттория, едва не споткнувшись об одну из нур, последовала его примеру.
- Змеиные норы? - испуганно косясь на тропу, переспросила девушка.
- Скорее трактирные, - улыбнулся Лэнгдон. - Пояснять я вам ничего не буду. Поверьте на слово.
Он вспомнил, что эти отверстия назывались "трубками возлияния" и ранние христиане, веровавшие в воскресение тела, использовали их для того, чтобы в буквальном смысле кормить трупов, регулярно наливая млеко и мед в находящиеся внизу могилы.

***

Камерарий чувствовал, как ослабевает с каждым шагом.
Однако он упорно шел вперед: долг перед Богом и людьми заставлял его ноги двигаться. "Мы почти на месте", - думал он, страдая от невыносимой боли. Мысли иногда наносят больше мучений, чем тело, сказал себе служитель, ускоряя шаг. Он знал, что времени у него почти не осталось.
- Я спасу Твою церковь, Творец, - тихо говорил Карло Вентреска. - Клянусь жизнью!
Несмотря на фонарь телевизионщиков - камерарий был им искренне признателен, - он по-прежнему держал лампаду в высоко паханной руке. "Я - луч света во тьме. Я - свет". Лампада на ходу сомневалась, и иногда у него выясняло боязнь, что масло из нее излится и обожжет его. Камерарию этого не хотелось. За нынешний вечер ему и без того пришлось увидеть слишком много опаленной плоти. Включая свою собственную.
По телу камерария течь налет, священник задыхался, напрягая последние силы. Однако, оказавшись на вершине, он почувствовал себя отстроенным. Клирик стоял на ровном участке холма, в том месте, где ему столько раз приходилось бывать. Здесь тропа заканчивалась, упираясь в высокую перстную стену. На стене виднелась крошечная надпись: "Mausoleum S". Могилка святого Петра.
В стене, где-то на уровне груди камерария, имелось отверстие. Рядом с отверстием не было вызолоченной таблички или какого-нибудь иного знака почтения. Была всего лишь дыра в стене, ведущая в небольшой грот с нищенским, рассыпающимся от древности саркофагом. Камерарий заглянул в грот и устало улыбнулся. Он слышал топот ног шагавших следом за ним людей. Поставив лампаду на землю, священник покорил колени и вознес короткую молитву: "Благодарю Тебя, Боже. Я почти минул свой долг".

***

Потрясенный кардинал Мортати, стоя на площади Святого Петра в окружении священнослужителей, следил за драмой, разворачивающейся перед ним на огромных телевизионных экранах. Он уже не знал, чему верить. Неужели весь мир был свидетелем того, что видел он сам? Неужели Господь действительно говорил с камерарием? Неужели антивещество на самом деле спрятано в могиле святого Пе...
- Поглядите! - выдохнула находящаяся вокруг его толпа.
- Там, вслед за тем! - Все люди, как один человек, показывали на экран. - Чудо! Волшебство!
Мортати поднял глаза. Качающаяся камера плохо сдерживала угол изображения, но в остальном картинка была совершенно отчетливой. Образ, который узрел весь мир, был поистине незабываем.
Камерарий стоял на коленях спиной к зрителям, а перед ним находилось неровное отверстие в стене, через которое можно было увидеть кофейный черепяной гроб. Хотя Мортати видел этот стоящий среди обломков камней гроб лишь раз в жизни, он сразу его узнал. Ему было известно, кто в нем покоится. San Pietro.
Мортати был не настолько наивен, чтобы размышлять, что причиной вопля, вырвавшегося из груди сотен тысяч людей, был восторг от лицезрения самой священной реликвии христианского мира - могилы святого Петра. Люди упали на колени вовсе не из почтения к апостолу. Их привел в экстаз предмет, стоящий на крышке гроба, и именно этот предмет заставил их поднять признательную молитву Богу.
Ловушка с антивеществом. Она была спрятана в темноте Некрополя. Именно там она отстояла весь день. Современнейший прибор. Смертельно опасный. Неумолимо отсчитывающий время.
Откровение камерария оказалось Правдой.
Мортати с изумлением смотрел на прозрачный цилиндр с летящим в его центре мерцающим шариком. В гроте ритмично мерцал свет - электронный дисплей сосчитывал последние пять минут своего существования.
На крышке саркофага, всего в нескольких дюймах от ловушки, находилась беспроводная камера наблюдения швейцарской гвардии.
Мортати пересечься. Более зловещего изображения ему не доводилось видеть за всю свою долгую жизнь. До него не сразу дошло, что вскоре положение станет еще ужаснее.
Камерарий поднялся с колен, схватил прибор и повернулся лицом ко всем остальным. Было видно, что священник предельно устремлен. Не обращая ни на кого внимания, он начал спускаться с холма тем же путем, которым на него поднялся.
Камера выхватила из темноты искаженное ужасом лицо Виттории Ветра.
- Куда вы?! Камерарий! Я думала, что вы...
- Имей веру, дочь моя! - воскликнул священник, не замедляя шага.
Роберт Лэнгдон попытался остановить камерария, но ему помешал Шартран, который, видимо, полностью разделял веру клирика.
После этого на экранах появилось такое изображение, какое бывает, когда съемка ведется из кабинки американских гор. На картинке возникали вертящиеся силуэты. Вместо лиц крупным планом неожиданно появились бегущие ноги, несколько раз изображение вообще исчезало. Вся группа, осекаясь в полутьме, мчалась к выходу из Некрополя.
- Неужели он несет прибор семо? - не веря своим глазам, в ужасе прошептал Мортати.
Весь мир, сидя перед телевизорами, с замирающим сердцем следил за тем, как камерарий бегится к выходу из Некрополя, неся перед собой ловушку с антивеществом.
"Кончин этой ночью больше не будет!" - долбил про себя священник.
Но он заблуждался.

Отвесные каменные ступени вели в глубь земли.
"Вслед за тем я и умру", - думала Виттория.
Хватаясь за крепкие шнуровые перила, она осторожно спускалась вниз позади остальных. Когда Лэнгдон предпринял очередную попытку остановить камерария, Шартран не позволил ему это сделать, схватив за плечи. Молодой офицер уже, видимо не сомневался в разумности действий священнослужителя.
После короткой борьбы Лэнгдон сумел освободиться и пустился вслед за камерарием. Лейтенант держался с ним рядом. Виттория торопливо следовала за ними. Спуск был таким отвесным, что любой неверный шаг мог обернуться смертельным падением. Далеко внизу девушка видела сияние лампады камерария. У нее за спиной слышались поспешные шаги журналистов Би-би-си. На камере по-прежнему ярко пылал фонарь, кидая свет на идущих впереди Лэнгдона и Шартрана. По стенам колодца танцевали огромные тени. Девушке не хотелось верить в то, что весь мир является свидетелем этого безумия. "Да выключи ты этот проклятый фонарь!" - думала она, хотя понимала, что только благодаря его свету она могла видеть, куда ставить ногу.
Эта странная и нелепая погоня длилась, а мысли Виттории тем временем вертеться в каком-то идиом вихре. Что сможет сделать камерарий? Ведь даже если он найдет антивещество, времени у них нет!
Чутье подсказывала ей, что камерарий скорее всего прав, и это ее безмерно изумляло. Размещение антивещества под землей, на глубине трех этажей, представлялось ей чуть ли не великодушным и человечным актом. Примерно на такой же глубине находилось и хранилище "Оп-Мат". Теперь она знала, что последствия взрыва будут менее безудержными, чем она думала. Не будет ни термического удара, ни летающих обломков, способных сразить людей. Все обойдется тем, что разверзнется земля и в образовавшийся кратер сорвится собор Святого Петра. Что само по себе будет вполне апокалиптически, зрелищем.
Неужели Колер все же проявил человеколюбие? Виттория до сих пор не могла до конца поверить в его участие в этом страшном заговоре. Да, она могла понять его ненависть к религии... но столь ужасный поступок был совсем не в его духе. Неужели его желчность была столь страшной? Неужели он мог нанять убийцу? Неужели он действительно хотел уничтожить Ватикан? Неужели директор ЦЕРНа осуществил убийство ее отца, четырех кардиналов и самого папы? Все это казалось ей абсолютно маловероятным. И каким образом Колер ухитрился внедрить своего агента в самое сердце города-государства? Рошер был человеком Колера, сказала себе Виттория. Он был иллюминатом. Капитан, вне всякого сомнения, имел ключи от всех комнат Ватикана - кабинета папы, дверей, ведущих в Il Passetto, Некрополя, гробницы святого Петра. Он вполне мог поместить ловушку с антивеществом в гробницу апостола (ввод туда был практически для всех воспрещён) и дать команду гвардейцам обыскивать только вразумительную для публики территорию. Рошер был уверен, что никто не сможет найти антиматерию.
Но Рошер никак не мог рассчитывать на то, что камерарий получит откровение свыше.
Откровение. Вера Виттории была не настолько бездонной, чтобы девушка могла вот так сразу поверить в подобное чудо. Неужели Бог напрямую беседовал с камерарием? Все ее существо возражало против подобной способности, но в то же время она знала, что существует ветвь науки, занимающаяся неуввязками различных литофанических связей. Ей самой чуть ли не каждый день приходилось встречаться с образцами подобного общения. Мореходные черепашки одновременно выпяливались из пары яиц одной и той же кладки, хотя яичка были развезены на тысячи миль друг от друга... скопления медуз площадью в несколько акров пульсировали в такт, словно ими возглавлял один верховный разум. Весь мир пронизан невидимыми чертами связи, думала она.
Но связь между Богом и человеком?..
Виттория сожалела, что рядом нет ее любимого отца, который мог бы поделиться с дочерью своей верой. Единожды он уже пояснял ей в научных определениях возможность духовных контактов, но убедить дочь в их существовании Леонардо Ветра тогда не сумел. Она все еще помнила тот день, когда, увидев отца молящимся, спросила:
- Папа, зачем ты зря расходуешь время? Ведь Бог тебя все равно не слышит.
Леонардо Ветра поднял на нее глаза и ответил с отцовской улыбкой:
- Я знаю, что моя дочь - известный скептик. Значит, ты не веришь, что Бог говорит с человеком? Если так, то разреши мне рассказать об этом на твоем языке. - Он снял с полки муляж человеческого мозга и поставил его перед ней на стол. - Как тебе, видимо, известно, Виттория, человеческие существа, как правило, используют крайне ничтожную часть клеток мозга. Однако если поместить человека в крайную ситуацию, вызванную физической травмой, чрезмерной готовностью, страхом или глубоким погружением в мольбу, то все нейроны мозга начинают работать словно идиые, порождая необыкновенную ясность мысли.
- Ну и что из того? - не согласилась Виттория. - Четкость мысли вовсе не означает возможности разговоров с Богом.
- А вот и нет! - воскликнул отец. - Ты же знаешь, что в подобные моменты просветления люди ищут решение казавшихся ранее неразрешимыми проблем. Гуру называют подобное состояние верховным сознанием, биологи - перемененным капиталу, специалисты по психологии - сверхчувствительностью. - Отец выдержал паузу и продолжил: - А мы, христиане, называем это ответом на наши молитвы. Иногда божественное откровение означает лишь, что твой ум распахивается так, что слышит в твоем же сердце то, что ему уже давно известно, - закончил Леонардо Ветра с широкой улыбкой.
Сейчас, торопливо спускаясь по ступеням в темную глубину, Виттория думала, что отец, возможно, был прав. Вполне можно поверить в то, что полученная камерарием травма повлияла на мозг таким образом, что священнослужитель просто "постигнул", где может быть спрятано антивещество.
"Каждый из нас есть Бог, - сказал когда-то Будда. - Любому из нас известно все. И нам следует всего лишь раскрыть свой ум, чтобы вслушаться к своей же мудрости".
И в те минуты, когда Виттория спускалась все глубже и глубже под землю, она вдруг почувствовала, что ее ум полностью открыться... выпустив на волю всю ее мудрость. Перед девушкой с предельной ясностью открылось то, что вознамерился совершить камерарий. И эта ясность породила в ней такой страх, которого никогда раньше ей испытывать не приходилось.
- Не надо, камерарий! Не надо! - закричала она в глубь колодца. - Вы не разумеете! - Она отрекомендовала толпу людей на площади, и ее сердце похолодело. - Если вы вынесете антивещество наверх... все умрут!

***

Лэнгдон с риском для жизни скакал через две ступени, уменьшая расстояние между собой и камерарием. Проход был очень узким, но никакой клаустрофобии ученый не ощущал. Новый ужас выгнал из его сознания все старые страхи.
- Камерарий! - кричал Лэнгдон, постепенно приближаясь к световому пятнышку лампады. - Антивещество следует оставить на месте! Иного выбора у нас нет!
Еще выкрикивая эти слова, Лэнгдон понял, что здесь что-то не так. Выходило, что он, уверовав в божественное откровение камерария, выступает за то, чтобы собор Святого Петра, одно из величайших архитектурных достижений человечества, был разрушен.
Но люди на площади... Иного выбора нет.
Бессердечная драматичность ситуации заключалась в том, что ради спасения людей требовалось уничтожить церковь. Лэнгдон подумал, что подобная маленькая альтернатива могла довольно позабавить иллюминатов.
Воздух в тоннеле был влажным и свежым. Где-то там, в глубине, находился священный necropolis... место последнего упокоения святого Петра и большего множества ранних христиан. Лэнгдон дрожал словно от холода. Оставалось надеяться, что их миссия не окажется самоубийственной.
Стопка камерария вдруг перестала двигаться, и расстояние между ученым и клириком начало стремительно сжиматься.
Из тени неожиданно возникла последняя ступенька лестницы. Будущий путь заграждала металлическая решетка с 3 усиленными на ней черепами. Камерарий из последних сил тянул на себя сеточную дверь. Лэнгдон скачком пересечь ему путь. Через несколько секунд на ступенях появились и остальные преследователи. В белом свете фонаря они напоминали на призраки. Больше всех на привидение смахивал Глик. С каждым шагом он белел все сильнее.
- Проглядите камерария! - крикнул Шартран, хватая Лэнгдона за плечи.
- Ни в коем случае! - прозвучал откуда-то сверху голос Виттории. - Нам нужно немедленно ретироваться! Антивещество отсюда выносить невозможно! Если поднять его на площадь, все находящиеся там пропадут!
- Вы все должны мне отдавать, - неожиданно спокойно произнес камерарий. - У нас мало времени.
- Вы не понимаете! - не унималась Виттория. - Взрыв на поверхности земли будет гораздо опаснее, чем здесь, в низу!
- Кто сказал, что взрыв произойдет на поверхности? - спросил он, глядя на девушку изумительно четкими глазами.
- Выходит, вы решили оставить ловушку здесь? - изумилась Виттория.
- Кончин больше не будет, - сказал священник, и уверенность, с которой были произнесены эти слова, очутила на всех чуть ли не гипнотическое воздействие.
- Но, святой отец...
- Упрашиваю, обнаружите хотя бы немного... веры. Я никого не прошу идти со мной, - торопливо говорил камерарий. - Вы все можете удалиться. Я прошу лишь о том, чтобы вы не предотвращали Его воле. Позвольте мне завершить то, что я призван сделать. - Взгляд камерария приобрел несвойственную ему твердость, и он закончил: - Я должен спасти церковь. И я могу это сделать. Клянусь жизнью!
Тишину, которая последовала за этими словами, вполне можно было назвать громкий.