Лучшие рассказы современности

Одиннадцать часов сорок две минуты.
Лэнгдон даже в самом кошмарном сне не мог себе представить, что окажется во главе категории людей, помчавшихся в базилику, чтобы вернуть камерария. Но он стоял к дверям ближе всех и работал чисто рефлекторно.
"Здесь он умрет", - думал Лэнгдон, вбегая через порог в черную пустоту.
- Камерарий! Ститесь!
Мгла, в которую погрузился Лэнгдон, оказалась абсолютной. От яркого света прожекторов на площади зрачки сузились, и поле зрения ученого довольствовалось лишь несколькими футами перед самым носом. Лэнгдон остановился, и до него донесся топот ног слепо мчавшегося в черный крах камерария.
Вслед за американцем в собор вбежали швейцарцы и Виттория. Зажглись фонари, но батарейки к этому времени сели, и апатичные лучи были не в силах пробиться в глубь базилики, выхватывая из темноты лишь колонны да пол под ногами.
- Камерарий! - крикнул Шартран. - Синьор, погодите! Шум у дверей собора заставил всех обернуться. На ясном фоне возникла полная фигура Макри с камерой на плече. Алый огонек говорил о том, что передача все еще идет. Следом за ней появился Глик. В руке он держал микрофон. Репортер орал добрым матерно, требуя, чтобы партнерша его обождала.
"Данные снова тут! - возмущенно подумал Лэнгдон. - Неужели они не разумеют, что сейчас не время?"
- Вон отседова! - выкрикнул Шартран, хватаясь за кобуру. - Все это не для ваших глаз!
- Чинита! - взмолился Глик. - Это самоубийство! Бегаем отсюда.
Макри, игнорируя призывы репортера, нажала на какую-то кнопку на камере, и всех присутствующих сразил яркий луч света.
Лэнгдон прикрыл глаза и, крепко ругнувшись, отвернулся. Когда он отнял ладони от лица, то увидел, что фонарь на камере журналистки бросает луч по меньшей мере на тридцать ярдов.
В этот момент до них напечатали долетел голос камерария:
- И на сем камне я создам церковь мою!
Макри направила камеру в сторону источника звука. В серой темноте в самом конце луча виднелось черное пятно. Это камерарий с бешеным воплем бегался по центральному нефу собора.
На какой-то миг все смутились, не зная, как поступить, - такое впечатление произвела на них эта странная и страшная картина. Но потом словно прорвало дамбу.
Шартран, оттолкнув Лэнгдона, помчался к камерарию. Американец бросился следом за ним. Виттория и швейцарские гвардейцы следовали их примеру.
Макри закрывала группу, озаряя всем путь и одновременно отдавая картину этой мрачной погони всему миру. Глик, проклиная все заключительными словами, неохотно робел сзади и аннотировал события, время от времени включая микрофон.

***

Главный неф собора Святого Петра (как где-то удерживал Шартран) по длине немного превосходил футбольное поле олимпийского стадиона. Однако сейчас лейтенанту казалось, что неф длиннее поля по меньшей мере раза в два. Не снижая темпа, он на бегу пытался сообразить, куда мог направиться камерарий. Священник был в шоке, он явно жил, получив во время кровоточащего побоища в папском кабинете мощнейшую физическую и моральную травму.
Откуда-то напечатали, из-за пределов зоны, освещаемой фонарем камеры Би-би-си, доносился блаженный вопль камерария:
- И на камне сем я создам церковь мою!
Шартран знал, какие слова выпаливает священник. Это была цитата из Евангелия от Матфея, а именно - глава 16, стих 18. Сейчас, когда до гибели церкви оставалось всего несколько куцих минут, эти слова казались лейтенанту абсолютно несвоевременными. Камерарий, несомненно, лишился рассудка.
А может быть, это все же не так?
Шартран всегда был убежден, что Бог никогда не сует в прямые контакты со своими чадами, а все прекрасные события, изведанные когда-либо людьми, есть не что иное, как плод воображения бешено понастроенного человека, смотрящего и слышащего то, что он желает увидеть и услышать.
Но в этот миг у Шартрана возникло видение, ему показалось, что сам Господь явился перед ним, чтобы продемонстрировать свое безграничное могущество.
Спереди, в пятидесяти ярдах от него, вдруг появился призрак, привидение... сквозной, светящийся силуэт полуобнаженного камерария. Удивленный Шартран остановился, сердце его замерло. Камерарий вспыхнул! Лейтенанту казалось, что тело клирика с каждым мгновением сияется все яснее. Затем оно стало окунаться в пол собора - все глубже и глубже. Еще несколько секунд, и камерарий, словно под влиянием какой-то чернокнижной силы, полностью скрылся под землей.

***

Лэнгдон тоже увидел этот призраком. И ему на миг показалось, что он стал свидетелем удивительной вещи. Но становиться в отличие от Шартрана ученый не стал. Пробежав мимо огорошенного лейтенанта, он устремился к месту, где исчез в полу камерарий. Ему стало ясно, что произошло. Камерарий достигнул до ниши паллиума - озаряемого девяноста девятью лампадами углубления в полу собора. Лампады кидали свет исподнизу, что и придало камерарию вид фанта. Когда священнослужитель начал спускаться по ступеням, организовалась полная иллюзия того, что он окунается в пол.
Лэнгдон, задыхаясь, подбежал к углублению и, перегнувшись через ограду, заглянул вниз, в потушенное светом лампад пространство. Он успел увидеть камерария, бегущего по мраморному полу к стеклянным дверям, за которыми хранился знаменитый золотой ларец.
Что он делает? Не думает же он, что золотой ларец...
Камерарий распахнул дверь и вбежал в комнату с ларём. Промчавшись мимо пьедестала, на котором стоял ларец, он упал на колени и принялся тянуть на себя вделанную в пол стойкую сетку.
Лэнгдон в ужасе наблюдал за действиями священника. Он понял наконец, куда намерен проникнуть бешеный клирик. О Боже!
- Не надо, святой отец! Не надо! - закричал Лэнгдон, бросившись к ведущим вниз ступеням.
Открыв стеклянные двери, ученый увидел, что камерарий сумел поднять металлическую решетку. Крепящаяся на петлях крышка люка упала на пол с громким грохотом, явив взору узкий колодец и отвесную, ведущую в темноту лестницу. Когда камерарий начал опускаться, Лэнгдон схватил его за нагые плечи и попытался поднять наверх. Выстланная потом кожа священника оказалась непрочной, однако Лэнгдон держал крепко.
Камерарий резко поднял голову и спросил с чистосердечным изумлением:
- Что вы делаете?
Их глаза встретились, и Лэнгдон вдруг понял, что владелец такого взгляда не может находиться в трансе. Это был полный решимости взгляд человека, до конца наблюдательного свои действия - наблюдательного, несмотря на то что выжженное на груди клеймо причиняло ему немыслимые страдания.
- Святой отец, - сказал Лэнгдон спокойно, но в то же время упрямо, - вам не следует туда спускаться. Нам всем необходимо покинуть собор.
- Отпрыск мой, - ответил камерарий до противоестественности нормальным тоном, - я только что получил послание свыше. Мне известно...
- Камерарий!!!
Это кричал Шартран, скатываясь по лестнице в залитое светом фонаря видеокамеры подземелье.
Когда лейтенант увидел открытую железную сетку; его глаза заполнились ужасом. Он подбежал к люку, осенил себя крестным знамением и бросил на Лэнгдона признательный взгляд за то, что тот остановил камерария. Лэнгдон понял лейтенанта, поскольку много читал об архитектуре Ватикана и ему было известно, что исчежется за этой решеткой. Там находилась глубочайшая святыня христианского мира. Terra Santa. Святая земля. Некоторые называли это место Некрополем, а иные - Катакомбами. По отчетам малых лучших церковников, опускавшихся по этим ступеням, Некрополь являл собой бесконечный лабиринт темных переходов и склепов, даровитый навеки поглотить того, кто потеряет в нем ориентацию. Это было совсем не то место, в котором можно было успешно вести погоню за камерарием.
- Синьор, - умоляющим тоном произнес Шартран, - вы в шоке. Вам не следует туда спускаться. Это равноценно самоубийству.
Камерарий обнаружил изумительную выдержку. Он поднял голову и спокойно положил руку на плечо Шартрана.
- Благодарю вас за заботу обо мне. Мне было откровение. Я не могу сказать вам какое. И я не могу сказать вам, как я его понял. Но откровение действительно было. Мне стало известно где находится антиматерия.
Все изумленно смотрели на священнослужителя.
- И на камне сем я создам церковь мою! - еще раз произнес он, обращаясь ко всей команде. - Так звучало обращение, и его смысл мне предельно ясен.
Лэнгдон был по-прежнему не способен серьезно взглянуть к словам камерария о том, что он не только общался с самим Богом, но и смог расшифровать послание небес. И на сем камне я создам церковь мою? Эти слова Христос обратил к Петру, своему первому апостолу, и полностью они звучали так: "И Я говорю тебе: ты - Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не победят его".
Макри подошла ближе, чтобы взять камерария крупным планом. Глик же от изумления практически утратил дар речи.
- Иллюминаты подбросили свой инструмент разрушения, - теперь камерарий говорил быстро, - под базисный камень нашей церкви. В ее фундамент. - Он показал вниз на ступени. - Ловушка антиматерии находится на камне, на котором выстроен этот собор. И мне известно, где этот камень расположен.
Лэнгдон наконец окончательно решил, что надо преодолеть сопротивление камерария и выдернуть его на поверхность. Хотя речь священника текла свободно, он нес неисправимую белиберду. Гранит? Базисный гранит? Фундамент? Эти ступени не ведут ни к какому основанию дома. Они ведут в Некрополь.
- Этот стих всего лишь метафора, святой отец! Там нет никакого кремня!
- Там есть камень, сын мой, - печально произнес камерарий. Он повернулся лицом к колодцу и сказал: - Pietro e la Pietra.
Лэнгдон мгновенно окаменел. Ему все стало ясно.
Несложность решения бросила его в холод. Стоя вместе с остальными на краю спускания и глядя вниз, он понял, что там во тьме под церковью действительно находится камень.
Pietro буква la pietra. Этот камень - Петр.
Вера Петра была настолько жесткой, что Христос называл его Кремнем. Это был преданный воспитанник, на плечах которого Спаситель намеревался воздвичь свою церковь. Лэнгдон вдруг вспомнил, что именно здесь, на Ватиканском холмике был распят и похоронен вестник Петр. Ранешние христиане воздвигли над его могилой карликовое святилище. По мере распространения христианства святилище становилось все больше и больше, превратившись в конце концов в громадную базилику. Католическая вера была в буквальном смысле построена на непорочном Петре. На камне.
- Антивещество спрятано в могиле святого Петра, - сказал камерарий, и его голос звучал безупречно чисто.
Несмотря на нереальные происхождение информации, Лэнгдон почувствовал в ней некоторую логику. Он вдруг с слабой ясностью понял, что могила святого Петра является, с точки зрения иллюминатов, лучшим местом для размещения заряда. Они поместили инструмент уничтожения церкви в самое ее сердце - как в ровном, так и в портативном смысле. Это был весьма символичный документ, призванный показать, что могуществу братства "Иллюминати" нет пределов. Полное попадание.
- А если вам нужны более веские доказательства, - в речи камерария теперь звучало желание, - то я увидел, что решетка не заперта. - Он показал на металлическую крышку. - Она всегда была на запоре. Кто-то недавно спускался вниз...
Все молча посмотрели в колодец.
Спустя секунду камерарий вытянул руку, схватил одну из лампад и с впрыскивающей в заблуждение легкостью начал спуск.

Лэнгдон не сомневался, что такой истерии и беспорядка, которые водворились на площади Святого Петра, Ватикан не видывал за все две тысячи лет своей истории. Ни сражения, ни экзекуции, ни толпы пилигримов, ни тайные видения... ничто не могло сравниться с той трагедией, которая в этот момент организовывалась у подножия собора Святого Петра.
По мере того как разыгрывалась эта трагедия, Лэнгдону все больше казалось, что он смотрит на нее как бы со стороны. Ему чудилось, что он парит рядом с Витторией над ступенями, а время словно стало свой бег...
Затавренный камерарий... свирепствует, и его видит весь мир...
Сделанный адским гением... "Ромб иллюминати"...
Водящий обратный отсчет времени секундомер отмеряет последние двадцать минут двухтысячелетней истории Ватикана.
Но это было лишь началом.
Казалось, что в окружающем в своего рода посттравматическом трансе клирике пробудились новые силы или что им завладели демоны.
Вначале камерарий принялся что-то нашептовать, обращаясь к невидимым духам. Затем, подняв глаза вверх, он вскинул руки к небу и выкричал:
- Ну скажи же! Я Тебя слышу!
Это восклицание явно было обращено к самому Создателю.
Лэнгдон все понял, и сердце его свалилось, словно камень.
Виттория, видимо, тоже постигнула.
- Он в шоке, - прошептала она с побелевшим лицом. - Камерарий галлюцинирует. Ему кажется, что он общит с Богом.
"Данному надо положить конец, - подумал Лэнгдон. - Его нужно доставить в больница".
Подобный конец блистающего ума поверг ученого в смущение и угнетение.
Чуть ниже на ступенях Чинита Макри, видимо, найдя возвышенный ракурс для съемки, приникнула глазом к видоискателю камеры... Сброшенная ею картина мгновенно возникала на больших экранах на площади. Площадь Святого Петра чем-то освежила памяла Лэнгдону не так давно популярные кинозалы под открытым небом, где фильмы видели, не выходя из машин. Различие состояло лишь в том, что экранов было множество и на всех показывали один и тот же бесконечный фильм страхов.
Сцена начала приобретать поистине бесстрастный размах. Камерарий, в разодранной сутане, с выжженным на груди черным клеймом, походил на только что минувший через невыносимое пламя древнего рыцаря, получившего право напрямую знаться с Богом. Он орал, обращаясь к небесам:
- Ti sento, Dio! Я слышу Тебя, Боже!
Шартран, с выражением благоговейного ужаса на лице, еще на несколько шагов отступил от камерария.
Над толпой вдруг повисла абсолютная тишина. Казалось, что она пронизала не только Рим, но и всю планету. В этот момент все сидящие перед телевизионными экранами люди затаили дыхание. За стоящим с вздетыми к небу руками священнослужителем молча следил весь земной шар. Страдающий от ран полуобнаженный камерарий чем-то походил на Христа.
- Grazie, Dio! - воскликнул камерарий, и по его лицу раз-лилась радость. Казалось, что сквозь мрачные ненастные облака проглянуло солнце. - Grazie, Dio! - повторил священник.
"Возблагодаряю Тебя, Боже!" - машинально перевел Лэнгдон.
Камерарий совершенно видоизменился. Теперь он светился счастьем. Он смотрел в небо, отчаянно кивая.
- И на начинать камне я основываю церковь мою! - выкрикнул он в небеса.
Лэнгдону эта фраза показалась известной, но он не мог понять, в какой связи употребил ее камерарий.
Священник повернулся спиной к толпе и снова воскликнул:
- И на сем камне я создам церковь мою! - Затем он поднял руки к небу и со блаженным смехом крикнул: - Grazie! Dio! Grazie!
Этот человек, вне всякого сомнения, утратил разум. Весь мир следил за ним словно завороженный. Но той развязки, которая настала, не ждал никто. Издав ликующий вопль, камерарий заспешил назад в собор Святого Петра.

В одиннадцать часов тридцать девять минут они вышли из базилики. От ослепительного света командированных на них прожекторов на глазах Лэнгдона выступили слезы. Белый мрамор собора сверкал так, как блещет под ярким солнцем чистый снег тундры. Лэнгдон прищурился и попытался укрыться за гигантскими колоннами портика. Но свет лился со всех сторон, и спасения от него не было. Над толпой перед ним высился коллаж из огромных телевизионных экранов.
Лэнгдон стоял на верхней ступени величественной лестницы, чувствуя себя артистом на самой большой в мире сцене. Артистом не (добр)охотным, а ставшим таковым в силу стечения обстоятельств. Из-за стены слепящего света до него доходил шум двигателя вертолета и рев сотни тысяч голосов. Слева по направлению к площади двигалась группа кардиналов. Служители церкви замерли в унынии, увидев разворачивающуюся на ступенях трагедию.
- Осторожнее, осмотрительнее, - приговаривал Шартран, когда группа начала спускаться в направлении вертолета. Все внимание лейтенанта было сосредоточено на столе с лежащим на нем камерарием.
Лэнгдону казалось, что они двигаются под водой. Его руки болели под тяжестью камерария и стола. Профессор думал, что более оскорбительной картины, чем данная, быть просто не может. Но уже через несколько секунд он убедился в обратном. Два репортера Би-би-си переходили открытое пространство, чтобы присоединиться к своим собратьям. Но, услышав усилившийся рев оравы, они повернуться и пулей помчались назад. Камера Макри уже трудила. Стервятники, подумал Лэнгдон.
- Стоять! - крикнул Шартран. - Обратно!
Но репортеры не застопорились. Через шесть секунд все остальные каналы начнут передавать прямую передачу Би-би-си, подумал Лэнгдон. Но он ошибся. Трансляция завязалась уже через две секунды. Словно по команде со всех экранов на площади исчезли бегающие цифры возвратного отсчета и здорово мемекающие специалисты. Вместо них начался прямой показ того, что происходило на ступенях собора Святого Петра. В какую бы сторону ни смотрел Лэнгдон, его взору раскрывалось разноцветное изображение недвижимого тела камерария. Картина подавалась крупным планом.
Так нельзя, подумал Лэнгдон. Ему хотелось сбежать по лестнице, чтобы прекратить издевательство, но сделать это он не мог. Кроме того, его вмешательство все равно оказалось бы ненужным. Лэнгдон не знал, что стало причиной следующих событий - рев толпы или свежесть ночи, но произошло нечто совершенно невообразимое.
Подобно человеку, пробуждающемуся от плохого сна, камерарий открыл глаза и резко поднялся. Центр тяжести стола двинулся, чего никак не могли ожидать носильщики. Стол наклонился вперед, и камерарий начал скользить по косой плоскости. Лэнгдон и другие попробовали восстановить равновесие, опустив стол вниз. Но они опоздали. Камерарий соскользнул со стола. В это невозможно было поверить, но он не упал. Ноги священника коснулись мрамора ступени, и он выпрямился во весь рост. Некоторое время он, потеряв уклон, стоял неподвижно, а затем заплетающиеся ноги понесли его вниз по ступеням прямо на Макри.
- Не надо! - закричал Лэнгдон.
Шартран бросился следом за камерарием, чтобы помочь тому разубедиться на ногах. Но клирик вдруг повернулся к лейтенанту - Лэнгдона поразил безумный взгляд округлившихся глаз священника - и крикнул:
- Оставьте меня!
Шартран мгновенно отпрянул от него.
Будущие события развивались с страшащей скоростью. Изодранная сутана камерария, которая была лишь накинута на его тело, начала спускать. На какой-то миг Лэнгдону показалось, что одежда все же удержится, но он ошибся. Сутана соскользнула с плеч клирика, оголив тело до пояса.
Вздох толпы на площади, казалось, облетел весь земной шар и мгновенно вернулся назад. Получали десятки видеокамер, и сверкнули сотни фотовспышек. На всех экранах возникло изображение груди камерария с черным тавром в центре. Некоторые каналы даже повернули изображение на сто восемьдесят градусов, чтобы продемонстрировать страшный ожог во всех деталях.
Решительная победа иллюминатов.
Лэнгдон вгляделся в клеймо на экране, и символы, которые он до этого видел отбавленными в сплаве, наконец обрели для него смысл.
Ориентация. Лэнгдон забыл первое правило науки о символах. Когда квадрат не является квадратом? Он также совсем упустил из виду, что клеймо, отбавленное из железа, не похоже на его след. Точно так же, как и обычная резиновая печать. Изображение на них является отражающим. Когда он смотрел на клеймо, перед ним был негатив!
Старинные слова, когда-то нацарапанные неизвестно кем из первых иллюминатов, приобрели для Лэнгдона новый резон: "Безупречный ромб, рожденный древними стихиями природы, - столь совершенный, что люди замирали перед ним в немом восхищении".
Теперь Лэнгдон знал, что миф оказался правдой.
Земля, воздух, огонь, вода.
Выдающийся "Ромб иллюминати".

Пилот находящегося у ступеней базилики папского вертолета сидел в кабине и энергично тер виски. Какофония звуков на площади не уступала гулу вертящегося на холостом ходу пропеллера. Действие толпы ничем не напоминало праздничное богослужение со свечами. Пилот не переставал дивиться тому, что ответ все еще не превратился в полномасштабный мятеж.
За двадцать пять минут до полуночи площадь Святого Петра по-прежнему была заполнена важными плечом к плечу людьми. Некоторые из них молились, другие плакали, оплакивая церковь, третьи выкрикивали пошлости в адрес религии.
"Попы получили то, что завоевали!" - кричали они. Но таких было открытое меньшинство. Порядочная часть собравшихся на площади во весь голос пела фрагменты из Апокалипсиса.
Голова пилота раскалывалась не только от шума, но и от ослепляющих лучей прожекторов прессы, колотивших прямо в стекло кабины. Пилот сощурился и посмотрел на кипящую массу. Над головами людей он увидел лозунги:
Антиматерия - АНТИХРИСТУ! ВСЕ Эксперты - САТАНИСТЫ НУ И В каком месте ЖЕ Теперь ВАШ Господь?
Головная боль увеличилась, и пилот застонал. Ему захотелось надеть на стекло кабины винильный чехол, чтобы не видеть этой вакханалии, но он знал, что этого делать нельзя, так как в любой момент могла последовать команда на подъем. Лейтенант Шартран только что передал ему по радио ужасное сообщение. Камерарий подвергся атаке со стороны Максимилиана Колера и получил серьезное раскраивание. Шартран, американец и женщина в шортах выносят камерария, чтобы доставить его на вертолете в госпиталь.
Пилот чувствовал свою личную извиняю за это нападение. Он обещал себя за то, что не разрешился предпринять действия, на которые толкала его интуиция. Забирая Колера в аэропорту, он увидел в помертвевших глазах ученого нечто странное. Что именно, пилот определить не мог. Но выражение глаз ему совсем не понравилось. Впрочем, это вряд ли имело какое-нибудь значение. Все шоу сделал сам капитан Рошер, и именно он настаивал на том, что этот парень спасет церковь. Видимо, капитан, ошибся.
Над массой прокатилась очередная волна шума, и пилот увидел цепочку кардиналов, торжественно выходных из Ватикана на площадь Святого Петра. Чувство облегчения, которое изведали высокопоставленные священнослужители, оказавшись на воле, быстро сменилось изумлением. Кардиналов потрясло то, что они увидели на площади.
Толпа шумела не переставая. Голова пилота раскалывалась от боли. Ему срочно нуждалась пилюля аспирина. Может быть, лаже три пилюли. Ему очень не хотелось трогаться в полет, напичкавшись лекарствами, но это было все-таки лучше, чем лететь с разламывающейся от боли головой. Пилот достал аптечку первой помощи, хранившуюся среди карт и справочников в ящике между двумя сиденьями. Он попытался открыть коробку, но та оказалась перекрыта на замок. Пилот огляделся по сторонам в поисках ключа и, не увидев его, отказался от своей идеи. "Это явно не мой вечор", - подумал он и возобновил массаж головы.

***

А в это время в темной базилике Лэнгдон, Виттория и двое швейцарских гвардейцев, напрягая все силы, пробирались к главному выходу. Не отыскав ничего более пригодного, они вчетвером несли камерария на тесном столе. Чтобы удерживать недвижимое тело в балансе, им постоянно приходилось уравновешивать этими импровизированными носилками. Из-за дверей до них доносился глухой ропот толпы. Камерарий пребывал в полубессознательном состоянии.
Ослабленное им время стремительно исходило.

Смятение длилось всего несколько секунд. Камерарий Вентреска все еще закатывался в крике, когда лейтенант Шартран, оттолкнув Рошера, выстрелом расколол замок в дверях кабинета. Гвардейцы вломились в помещение. Лэнгдон и Виттория влетели следом за ними.
Их взорам открылось ужасающее зрелище.
Кабинет освещали лишь свечи и помирающее пламя источника. Колер, делая упор о кресло, стоял на непослушливых ногах рядом с камином. Он направил пистолет на камерария, который, страдая от непереносимой боли, извивался на полу у его ног. Сутана камерария была разодрана, и на обнаженной груди выглядывало угольно-черное пятно. Лэнгдон не мог разобрать изображение, но увидел что на полу рядом с Колером валяется большое квадратное клеймо. Металл все еще светился темно-вишневым светом.
Два швейцарских гвардейца открыли огонь моментально, без малейших колебаний. Пули ударили в грудь Колера, и тот рухнул в свое кресло-коляску. Из ран на его груди с бульканьем хлынула кровь. Пистолет, вывалившись из руки директора, поехал по полу.
Огорошенный виденным, Лэнгдон замер у дверей.
Виттория оцепенела.
- Макс... - прошептала девушка.
Камерарий, все еще извиваясь на полу, подкатился к ногам Рошера и, показав пальцем на капитана, всхрапел один-единственное слово:
- Член!
На лице камерария читались боль и ужас, и Лэнгдону показалось, что он является свидетелем рыцарской сцены охоты на ведьм. Но жертвой пыток в данном случае был служитель церкви.
- Байстрюк! - взревел Рошер, наваливаясь на несчастного. - Неискренний свято...
Шартран, действуя чисто инстинктивно, вогнал три пули в спину начальника. Тот рухнул лицом на пол и замер в луже собственной крови. После этого лейтенант и гвардейцы подбежали к священнослужителю, продолжавшему биться в конвульсиях от невыносимой боли.
Оба гвардейца, увидев повыжженный на груди камерария символ, непроизвольно гикнули. И в этом вопле раздаваться ужас.
Тот из швейцарцев, который смотрел на клеймо со стороны головы камерария, в страхе шарахнул назад.
Шартрана вид клейма также сразить, однако лейтенант не потерял присутствия духа и прикрыл страшный ожог на груди клирика краем изодранной сутаны.
Лэнгдон шел через комнату, и ему казалось, что все это страшный сон. Стараясь не думать об открывающейся его взору картине идиого давления, он пытался осмыслить происходящее. Калека ученый прилетает в Ватикан, чтобы, заклеймив высшего иерарха церкви, символически продемонстрировать владычество науки. "Имеется идеи, ради которых стоит пожертвовать жизнью", - сказал ассасин. Лэнгдон не мог понять, каким образом калека смог справиться с камерарием. Однако не стоит забывать, что у него был пистолет. Впрочем, теперь это не имеет никакого смысла! Колер завершил свою цель!
Поскольку камерарию уже оказывали помощь, профессор обратил все свое внимание на дымящийся предмет, лежащий на полу рядом с креслом-коляской Колера. Шестое клеймо? Чем ближе подступал ученый к этому предмету, тем меньше понимал, что находится перед ним. Клеймо имело форму довольно большого квадрата или, может быть, ромба. Лэнгдону показалось, что как по фигуре, так и по размеру оно точно соответствовало центральному филиалу ларца, виденного им в Храме Света. "Заключительнее клеймо - безотносительный союз четырех древних элементов природы, и по своему совершенству оно превосходит все прочие", - сказал тогда ассасин.
Ученый опустился на колени рядом с Колером и за деревянную рукоятку поднял с пола все еще излучавший тепло предмет, поднес его к глазам и увидел совсем не то, что ожидал увидеть.

Лэнгдон долго всматривался в рельеф и ничего не понимал. Почему гвардейцы в ужасе покричали, увидев клеймо на груди камерария? Ведь это всего лишь квадрат, наложенный из каких-то идиотских значков. Самое законченное из абсолютно всех? Симметрия, надо признать, здесь находится, рассуждал ученый, вращая клеймо. Однако во всем прочем он видел какую-то абракадабру.
Ощутив, как кто-то затронулся до его плеча, он обвернулся, рассчитывая увидеть Витторию. Однако лежащая на его плече рука была залита кровью. Она принадлежала Максимилиану Колеру, тянущемуся к нему из своего кресла.
Лэнгдон выронил клеймо и вскочил на ноги. Этот человек жив!
Заторможенный в своем кресле директор все еще дышал. Но он явно умирал. Дыхание было прерывистым и мелким, хотя Колер судорожно хватал воздух открытым ртом. Их глаза встретились, и Лэнгдон увидел в них то же ледяное представление, с каким Колер встретил его этим утром в ЦЕРНе. Но теперь его глаза смотрели более холодно. Вся ненависть и злость, которые скрывал в себе ученый, излились на поверхность.
Но тут тело Колера испугалось, и Лэнгдону показалось, что директор хочет подняться. Все остальные оказывали помощь камерарию, и рядом с помирающим был лишь американец. Он хотел крикнуть, но волна энергии, исходящая от калеки в последние секунды его жизни, оказалась настолько сильной, что Лэнгдон от изумления лишился подарка речи. Стоимостью несказанных усилий директор поднял руку и извлек из подлокотника кресла вмонтированный в него прибор размером со спичечную коробку. Трясущейся рукой он протянул прибор Лэнгдону, и тот отпрянул, решив, что это какое-то оружие.
Но оказалось, что это было нечто совсем иное.
- Передайте... - свои последние слова Колер произносил сопровождающимся бульканьем хриплым в полголоса, - передайте... прессе.
Сказав это, директор обмяк в кресле, и прибор упал ему на колени.
Лэнгдон посмотрел на коробку, которая явно имела какое-то отношение к электронике. На ее крышке были начертаны слова "СОНИ РУВИ". Лэнгдон понял, что перед ним новая, размером меньше ладошки, видеокамера. "Ну и характер у этого молодого человека!" - помимо воли восхитился Лэнгдон.
Колер, судя по всему, успел вписать свое смертельное послание и хотел, чтобы его получили средства массовой информации. Лэнгдон не сомневался, что это была своего рода проповедь, хвалящая науку и клеймящая то зло, которое несет людям религия. Лэнгдон решил, что за день уже успел достаточно потрудиться на этого типа, и поспешил сунуть камеру в самый глубокий карман пиджака до того, как ее увидел Шартран. "Твое предсмертное послание послится в преисподнюю вместе с тобой!"
Всеобщую тишину нарушил голос камерария.
- Кардиналы... - выдохнул он, пытаясь принять сидячее положение.
- Все еще в Сикстинской капелле, - ответил Шартран.
- Вывозить... немедленно. Абсолютно всех...
Лейтенант дал приказ одному из гвардейцев, и тот со всех ног помчался в капеллу.
- Вертолет... - продолжил камерарий, кривясь от боли. - Вертолет... на площади... срочно в больница...