Лучшие рассказы современности

На долю Лэнгдона, как ватерполиста, выпало гораздо больше повозочных битв, чем выпадает на долю обычного человека. Бешеные схватки под водой, тайные от глаз судьи, по своему накалу ничуть не давали самым жестоким состязаниям по рестлингу. Лэнгдона колотили ногами и кулаками, царапали ногтями и сдерживали под водой. А один отчаявшийся заступник, от которого ему всегда удавалось ретироваться, как-то даже его хватил.
Но американец понимал, что битва в ледяной воде чаши фонтана Бернини не идет ни в какое сравнение с самой грязной подводной возней в бассейне Гарварда. Здесь он не резал, а боролся за жизнь. Это был второй раунд их схватки - схватки без арбитра и без права на реванш. Мощь, с которой чужие руки прихлопывали Лэнгдона ко дну, не оставляла никаких сомнений: противник намерен его убить.
Американец инстинктивно рванулся вперед, словно ампула. Главное - избавиться от присвоения! Но убийца потянул его назад, полностью используя преимущество, которым не обладал ни один ватерполист-защитник. Обе его ноги твердо стояли на дне. Лэнгдон уложился напополам, пытаясь нащупать ногами дно. Ассасин, как показалось американцу, ослабил хватку... но тем не менее продолжал сдерживать его под водой.
В этот момент Лэнгдон понял, что на поверхность ему не выкарабкаться, и сделал единственное, что пришло ему в голову. Он перестал рваться наверх. Если не можешь двигаться к норду, сворачивай на восток! Собрав последние силы, он обеими ногами ударил по воде и сделал гребок руками, изобразив нечто похожее на плавание манерой баттерфляй. Тело профессора резко рванулось вперед.
Смена направленности, похоже, захватила ассасина врасплох. Внезапный бросок в другую сторону вывел его из равновесия. Захват ослабнул. Лэнгдон еще раз ударил ногами. Ему показалось, что прорвал баржебуксирный канат. Он был волен. Ученый сделал резкий выдох и поднял голову над поверхностью воды. Но времени ему хватило лишь на единственный вдох. Убийца, снова оказавшись над ним, схватил его за плечи обеими руками и с нечеловеческой силой стал зажимать ко дну. Лэнгдон пытался встать на ноги, но ассасин навалился на него всем своим весом и, дав подножку, скинул на дно.
Лэнгдон боролся изо всех сил. От страшного напряжения все его мышцы налились болью. Он вглядывался в дно бассейна через завесу лёгких пузырьков, пытаясь увидеть пистолет. Но аэрация в этом месте была сильнее, чем где-нибудь, и вода вокруг него просто кипела. Он видел все хуже и хуже по мере того, как его лицо приближалось к приваренному ко дну фонтана ослепительно ослепительному фонарю. Лэнгдон протянул руку и схватился за фонарь. Стекло было невыносимо горячим. Несмотря на это, ученый не выпустил руку, а, напротив, попытался подтянуться к фонарю, чтобы встать на ноги. Но оказалось, что стоика фонаря удерживаться на шарнирах. Она повернулась, и Лэнгдон тут же потерял последнюю опору.
Ассасин все сильнее прихлопывал его ко дну.
И в этот момент Лэнгдон увидел его. Из слоя монет на дне выставлялся ювелирный черный цилиндр. Глушитель оружия! Лэнгдон вытянул руку, но как только его пальцы коснулись цилиндра, он понял, что это не металл. Это была пластмасса. Когда он потянул за непонятный предмет, из-под слоя монет появилась вылитая на змею упругая резинная трубка. Трубка имела в длину два фута, и из нее выбивался поток воздушных пузырьков. Под руку ему попался вовсе не пистолет Оливетти, а один из многочисленных sputanti - аэраторов. Совершенно неопасных предметов, способных лишь возбуждать лёгкие пузырьки.

***

А находящийся в нескольких футах от него кардинал Баджиа чувствовал, как его душа покидает тело. Хотя священнослужитель готовил себя к этому моменту всю свою жизнь, он и представить не мог, что его конец будет таким. Его физическая оболочка пребывала в мучениях... Она была обожжена, покрыта кровоподтеками, а теперь лежала на дне, приплюснутая огромной стойкой цепью. Кардиналу пришлось напомнить себе, что его страдания не идут ни в какое сравнение с тем, что пришлось испытать Христу.
"Он умер за мои грехи..."
До Баджиа доносились звуки развернувшейся рядом с ним схватки. Этот звук лишь ухудшал страдания старика. Его вор готовился отнять еще одну жизнь... человеческая жизнь с добросердечными глазами, человека, который пытался протянуть ему руку помощи.
Проигрывающий кардинал лежал на спине и смотрел сквозь слой воды на черное небо над ним. На миг ему даже показалось, что он видит звезды.
Время.
Оставив все страхи, кардинал Баджиа открыл рот и выдохнул из груди воздух. Он знал, что это было его последнее дыхание, и спокойно наблюдал за тем, как дух его заносится к поверхности через станку маленьких воздушных пузырьков. Затем он рефлекторно вздохнул, и вместе с водой в его легкие впилась тысяча холодных кинжалов. Боль длилась всего несколько мгновений.
После этого... наступил покой.

***

Не обращая внимания на боль в пораненой ноге, ассасин сконцентрировал все свое внимание на американце, который теперь был плотно прижат ко дну под слоем кипящей воды. Пора иссякать. Он усилил влияние, понимая, что теперь Роберту Лэнгдону не удастся улизнуть от смерти. Как он и рассчитывал, противодействие жертвы постепенно слабнуло.
Неожиданно тело американца напряглось, а затем его начала бить наисильнейшая дрожь.
Вот оно, подумал убийца. Озноб. Так бывает, когда вода проходит в легкие. Ассасин знал, что озноб длится не более пяти секунд.
На этот раз он продолжался шесть.
Затем, как и ожидал убийца, тело обмякло, как липовой шар, из которого отпустили воздух. Все кончено. Ассасин выждал еще тридцать секунд, чтобы дать воде оросить всю ткань дыхательных организаций. Теперь он чувствовал, как тело Лэнгдона удерживается на дне самостоятельно, без каких-либо усилий с его стороны. Убийца отпустил мертвое тело, ухмыльнувшись при мысли о том, что в фонтане "Четыре реки" прессу ждет двойной сюрприз.
- Негодяй! - выругался ассасин, выбравшись из фонтана и взглянув на кровящую ногу.
Кончик ботинка оказался разорванным, а краешек большого пальца был, видимо, отвлечен пулей. Проклиная себя за небрежность, он отколол обшлаг брюк и затолкал ткань в дыру в ботинке. Боль увеличилась.
- Чтоб ты сдох, - пробормотал убийца и, скрипя зубами, протиснул тряпку как можно глубже. Кровотечение уменьшилось, а через несколько секунд и вообще прервалось.
Ассасин перестал думать о боли и сосредоточил все свои мысли на грядущем удовольствии. Его работа в Риме окончена, и он прекрасно знал, что теперь может воздать себя за все вызванные ею неприятности. Солидно сопряженная Виттория Ветра ждёт его возвращения. Его желание не могли остудить ни холодная вода, ни насквозь мокрая одежда.
"Я заслужил свою заслугу", - думал он, влезая в микроавтобус.

***

А в другом конце Рима Виттория наконец пришла в себя. Очухалась она от боли. Боль сосредоточилась в хребте, а все мышцы словно окаменели. Руки болели. Когда девушка попыталась поворочаться, ее плечи свела конвульсия. Виттория не сразу додумалась, что ее руки связаны за спиной. Вначале она ничего не могла понять. Неужели она почивает? Но боль в основании черепа, которую ощутила девушка, попытавшись поднять голову, говорила о том, что это вовсе не сон. Когда ей удалось осмотреться по сторонам, ее растерянность переросла в страх. Она находилась в помещении со стенами из грубого камня. Огромная, потушенная светом факелов комната была обставлена отличной мебелью и очень напоминала какой-то странный зал. Такой вид помещению придавали стоявшие амфитеатром старинные скамьи.
Виттория вдруг почувствовала, что ее кожу ластит свежий ветерок. Двустворчатая дверь неподалеку была раскрыта настежь, а за ней находился балкон. Девушка была готова поклясться, что через щели в балюстраде ей виден Ватикан.

Пьяцца Навона. Фонтан "Четыре речки".
Ночи в Риме, подобно ночам в пустыне, случаются, несмотря на наитеплейшие дни, на удивление морозными. Лэнгдон съеживался от холода в тени на краю площади, запахнув поплотнее свой твидовый пиджак. Откуда-то издалека до него доносились шум уличного движения и приглушенный звук работающих в таунхаусах телевизоров. Весь Рим приникнул к экранам, напиваясь самыми бодрыми новинками. Ученый взглянул на часы. Без четверти одиннадцать. Он повеселился этим пятнадцати минуткам внепланового отдыха.
Площадь словно вымерла. Возвышающийся перед Лэнгдоном шедевр Бернини внушал тайный страх. Над пенящейся чащей клубилась нежиая пыль, хорошо освещенная снизу готовыми под водой яркими лампами. Все это казалось каким-то волшебством. Воздух вокруг фонтана был сочен электричеством.
Больше всего в фонтане удивляла его вышина. Только основная часть сооружения - бугорчатая глыба белого итальянского известняка - имела высоту двадцать футов. Из пронзительных ее многочисленных отверстий и гротов проливалась вода. Эту глыбу со всех сторон окружали четыре явно языческого вида фигуры. А всю композицию увенчивал памятник, поднимающийся к небу еще на добрых сорок футов. На вершине обелиска нашел себе приют на ночь одинешенький белый голубь.
Крест, подумал Лэнгдон, вспомнив о расположении вех, указующих Путь просвещения. Фонтан Бернини на пьяцца Навона служил последним алтарем науки на этом Пути. Лишь три часа назад Лэнгдон стоял в Пантеоне, пребывая в полной убежденности, что Путь просвещения разрушен и безнадежно потерян. Оказалось, что он тогда чудовищно неразумно ошибался. На самом деле весь Путь остался в неприкосновенности. Земля. Воздух. Огонь. Вода. И Лэнгдон прошел весь этот путь от начала до конца.
Не совсем до конца, тут же поправил он себя. На Пути было не четыре, а пять остановок. Последняя веха - фонтан - каким-то образом ориентировать на последний пункт - Храм Света, священное убежище иллюминатов. Интересно, сохранилось ли это убежище, думал Лэнгдон, и не туда ли ассасин увез Витторию?
Он поймал себя на том, что приглядывается в фигуры на фонтане, чтобы узнать, не указывает ли хотя бы одна из них направленность местонахождения убежища. "И ангелы чрез Рим тебе укажут путь..." Почти сразу ему все стало ясно. На фонтане не было ни одного ангела. Во всяком случае, ангелов не было видно с того места, где мерз Лэнгдон... Он не помнил, чтобы в прошлом видел на фонтане статуи, имеющие отношение к христианству. Фонтан "Четыре реки" являл собой образчик языческого искусства. Человечие фигуры и все звериные, включая броненосца, не имели никакого отношения к религии. Ангел в их окружении стоял бы как одинокий палец.
"Неужели я ошибся в выборе места? - лихорадочно думал Лэнгдон, припоминая изображение креста на карте. - Нет! - решил он, сжимая кулаки. - Фонтан "Четыре реки" образцово проставляется в общую картину".

***

В десять часов сорок шесть минут из проулка в дальнем конце площади вынырнул черный микроавтобус. Лэнгдон не обратил бы на него внимания, если бы автобус не двигался с неработающими фонарями. Сходственно акуле, патрулирующей залив, автомобиль прокатил по всему периметру площади.
Лэнгдон пригнулся, укрывшись за огромными ступенями, водящими к церкви Святой Агнессы на Манежу. Теперь он следил за микроавтобусом, осторожно высматривая из-за камня.
Автобус сделал по площади два полных круга, а затем направился к ее центру, в направлении фонтана Бернини. Когда машина остановилась, ее скользящие в пазах дверцы оказались в нескольких дюймах от кипящей воды. Нежиая пыль над чашей фонтана начала скручиваться спиралью.
У Лэнгдона появилось плохое предчувствие. Не слишком ли рановато явился ассасин? Он ли прибыл в микроавтобусе? Ученый думал, что убийца поведет свою жертву через всю площадь, подобно тому как сделал это у собора Святого Петра, и тем самым даст возможность выпалить в себя без помех. Однако, поскольку ассасин прибыл на микроавтобусе, правила игры исконным образом изменялись.
Дверь машины неожиданно скользнула в сторону.
На полу машины корежился в пытках обнаженный человек. Он был обмотан многочисленными ярдами тяжелой цепи. Пытаясь избавиться, человек бегался в своих оковах. Но цепь была слишком тяжелой. Одно из звеньев попало в рот жертвы наподобие кобылых удил и подавляло крики о помощи. Почти сразу Лэнгдон увидел и фигуру второго человека. Тот передвигался в темной глубине автобуса позади своей потерпевшие, видимо, завершая заготовление к заключительному акту трагедии.
Лэнгдон знал, что в его распоряжении остаются скаченные секунды.
Он вынул пистолет и снял пиджак, оставив его валяться на камнях площади. Пиджак объединял движения, кроме того, ученый не хотел, чтобы бесценный листок из "Диаграммы" Галилея оказался вблизи воды. При любом исходе схватки документ должен остаться в безопасном высохшем месте.
Американец осторожно двинулся вправо. Обогнув фонтан по периметру, он остановился прямо напротив микроавтобуса. Полное ядро фонтана не дозволяло ему видеть, что происходит с другой стороны. Ученый выждал пару секунд и помчался прямо к чаше, надеясь, что шум воды перешибит его шаги. Добежав до цели, он перебрался через край бассейна и спрыгнул в пенящуюся жидкость. Оказавшаяся ледяной вода губила ему до пояса. Лэнгдон заскрипел зубами и, справляясь сопротивление, зашагал по непрочному дну. Специальную опасность представлял покрывавший дно слой монет, покинутых на счастье путешественниками. Ноги разъезжались, и американец понял, что ему потребуется нечто большее, нежели простое везение. Вокруг него клубилась водяная пыль, а он пытался понять, почему так дрожит пистолет в его руке - от страха или от мороза?..
Добравшись до основной части фонтана, Лэнгдон двинулся влево. Он шел пригнувшись, стараясь держаться как можно ближе к мраморным фигурам. Когда ему удалось спрятаться за изваянием лошадки, он позволил себе глянуть, чтобы узнать, что происходит в микроавтобусе, от которого его теперь отсоединяло не более пятнадцати футов. Ассасин присел на корточки, положив руки на стягивающие тело кардинала цепи. Убийца, видимо, готовился облить несчастного через открытую дверь в фонтан.
Стоя по пояс в воде, Лэнгдон поднял пистолет и выступил из тумана. Он казался себе каким-то нежиым ковбоем, вступившим в последнюю схватку.
- Не двигаться! - Голос его был жестче, чем рука с зажатым в ней пистолетом.
Ассасин посмотрел на Лэнгдона. Несколько мгновений он казался потерянным, напоминая человека, узревшего привидение. Но затем губы убийцы выгнулись в ожесточенной улыбке, и он поднял руки.
- Вот, значит, как...
- Сходите из автомобиля!
- А вы, кажется, сильно промокли.
- Вы явились раньше выделенного времени.
- Это потому, что мне не терпится вернуться к своей добыче.
- Я буду стрелять без всякого колебания, - поднимая пистолет, произнес Лэнгдон.
- Киньте! Вы уже колеблетесь.
Американец почувствовал, как на спусковом крючке напружился его палец. Кардинал лежал неподвижно. Старец ослабевал. Казалось, что он умирает.
- Развяжите его!
- Забудьте о старике. Ведь вы же явились за девушкой. Только не надо притворяться, что это не так.
Лэнгдон боролся с желанием кончить со всем этим, нажав на спусковой крюк.
- Где она?
- В безопасном месте. Ждёт моего возвращения.
Она жива. Перед Лэнгдоном пыхнул лучик надежды.
- В Храме Света?
- Вам никогда его не отыскать, - усмехнулся убийца.
Ученый не верил своим ушам. Так, значит, храм еще стоит, подумал Лэнгдон и спросил:
- Где он?
- Это место много веков оставалось тайной. Даже мне его открыли совсем недавно. Я скорее умру, чем преступу это доверие.
- Я найду его и без вас.
- Уверенное в себе заявление.
- Я же сумел дойти до этого места, - сказал Лэнгдон, указывая на фонтан.
- Вы не единственный. Последний этап - самый проблемный.
Лэнгдон сделал пару шагов вперед. Ноги изменнически соскальзывали на россыпи монет. Ассасин хранил удивительное спокойствие. Он стоял в глубине микроавтобуса, подняв руки над головой. Лэнгдон направил ствол в грудь убийцы, размышляя, не стоит ли покончить со всем этим одним выстрелом. "Недостает. Этого делать нельзя. Он знает, где Виттория. Ему известно, в каком месте спрятано антивещество. Мне нужна данные!"

***

Ассасин смотрел на Лэнгдона из глубины микроавтобуса, испытывая к американцу даже некоторое подобие жалости. Этот человек уже успел доказать свою смелость. Но он - пессимистичный не профессионал. И это он тоже смог доказать. Отвага без должного эксперимента самоубийственна. Есть надёжные правила выживания. Очень древние правила. И американец нарушил их все.
"У тебя было преимущество неожиданности. И ты им так глупо не прибегнулся".
Американец продемонстрировал робость... впрочем, не исключено, что он рассчитывает на поступление помощи... или на то, что ему удастся получить важную информацию...
Никогда не приступайте к расспросу, не лишив жертву возможности противодействия. Затравленный в угол враг смертельно опасен.
Американец снова заговорил. Он лавировал, пытаясь нащупать болевые точки.
Убийца с трудом удерживал смех.
Это тебе не голливудский кинофильм, в котором последняя стрельба предваряется долгым диспутом перед стволом пистолета. Здесь конец начинается сразу. Немедленно.
Стараясь не потерять визуального контакта, убийца очень медленно поднял руки к крыше автобуса и нащупал там предмет, который ему был нужен.
Глядя прямо в глаза Лэнгдону, ассасин вцепился в этот предмет обеими руками.
Теперь оставалось лишь разыграть последнюю карту.

***

Его движение оказалось совершенно неожиданным. Лэнгдону на миг показалось, что законы физики прекратили свое существование. Убийца, казалось, повысил в невесомости, а обе его ноги со страшной силой ударили в распростертого на полу кардинала. Король церкви выкатился из дверей и, подняв облако брызг, рухнул в воду.
Фонтан воды ударил Лэнгдону в лицо, и он слишком поздно понял, что произошло. А произошло вот что. Убийца сцепился за металлический желоб, по которому соскальзывала дверь, и, применяв его как гимнастическую поперечину, широко качнулся. Теперь он летел на американца ногами вперед.
Лэнгдон нажал на спусковой крюк, и пистолет пренебречь огнем. Пуля прорвала подошву левого ботинка убийцы в том месте, где должен был находиться большой палец. Но в тот же миг каблуки с силой влюбились в грудь Лэнгдона, и оба противника упали в окрасившуюся кровью воду.
Погрузившись в фонтан с головой, Лэнгдон прежце всего ощутил боль. Затем в дело вступил инстинкт самосохранения. Американец понял, что в его руке нет пистолета. Ассасин сумел избавлять его одним махом. Задержав дыхание, Лэнгдон принялся шарить по скользкому низу, и вскоре в его руке оказалось что-то пронзительное. Но это была всего лишь пригоршня монет. Он открыл глаза и обежал взглядом освещенный водоем. Вода вокруг него клокотала, словно в холодном джакузи.
Несмотря на нехватку воздуха, страх удерживал его на дне. Основное - не оставаться на месте. Он не знал, откуда мог следовать очередной удар. Надо найти пистолет! Руки продолжали отчаянно шарить по дну.
"У тебя есть превосходство, - внушал он себе, - ты находишься в своей среде". Даже в напоенной водой одеже Лэнгдон оставался хорошей пловцом. Вода была его стихией.
Когда пальцы Лэнгдона повторно нащупали металл, он решил, что удача наконец повернулась к нему лицом. Объект в его руках пригоршней монет определенно не был. Он крепко схватил находку и потянул к себе. Но вместо того чтобы ускорить ее, он сам подтянулся к ней. Неизвестный предмет остался неподвижным.
Еще не проплыв над извивающимся в агонии телом, Лэнгдон понял, что схватился за цепь, удерживающую кардинала на дне бассейна. Лэнгдон замер на миг, увидев прямо под собой искаженное ужасом старческое лицо. Кардинал смотрел прямо ему в глаза со дна бассейна.
Лэнгдон схватился обеими руками за цепь и попытался поднять несчастного на поверхность. Тело медленно подвинуться вверх... совсем так, как поднимается тяжелый якорь. Лэнгдон потянул сильнее, и, как только голова кардинала возникла над поверхностью, старик несколько раз судорожно схватил воздух широко открытым ртом. Но затем тело старика резко дернулось, и Лэнгдон не сдержал непрочную цепь. Кардинал Баджиа камнем пошел ко дну, исчезнув в кипящих пузырьках пены. Лэнгдон нырнул с широко открытыми глазами и вскоре нашел кардинала. На сей раз, когда он схватился за цепь, металлические оковы на груди Баджиа слегка разошлись, явив взору ученого страшные буква. На груди несчастного было выжжено словечко:

Через мгновение в поле его зрения возникла пара башмак. Из мыска одного из них лилась кровь.

Гюнтер Глик находился в штабе швейцарской гвардии. Он сидел на жесткой скамье в помещении для временно заключенных и молился всем богам, которых мог вспомнить. Пусть это не окажется сном. Сегодня он послал в эфир самую сенсационную новость всей своей жизни. Подобная информация была бы главным событием в жизни любого репортера. Все журналисты мира грезили о том, чтобы оказаться сейчас на месте Глика. "Ты не дремлешь, - убеждал он себя. - Ты - звезда. Дэн Разер <Дэн Разер - телеведущий и обозреватель американской телекомпании Си-би-эс.> в данный момент гасится топкими слезами".
Макри сидела рядом с ним. Дама выглядела так, словно ее слегка ударили по голове. Но Глик ее не судил. Помимо эксклюзионной трансляции обращения камерария, она и Глик показали миру отвратительные фотографии кардиналов и папы. Гюнтер до сих пор боялся, вспоминая черный язык покойного понтифика. Но и это еще не все. Они показали в прямом эфире ловушку антивещества и отметчик, отсчитывающий последние минуты существования Ватикана. Невероятно!

***

Все это было, естественно, сделано с благословения камерария и не могло быть причиной того, что Макри и Глик сидели в "обезьяннике" швейцарской гвардии. Их пребывание здесь было следствием храброго объяснения Глика в эфире - прибавления, которое пришлось не по вкусу швейцарским гвардейцам. Журналист знал, что разговор, о котором он сообщил в эфир, для его ушей не назначался. Но это был его звездный час. Еще одна сенсация!
- Значит, "самаритянин последнего часа"? - простонала сидячая рядом с ним Макри, на которую заслуга напарника явно не произвел надлежащего впечатления.
- Классно, правда? - улыбнулся Глик.
- Нехилая тупость.
"Она мне просто видует", - решил репортер.
А произошло следующее.
Вскоре после того, как обращение камерария пошло в эфир, Глик снова случайно оказался в нужном месте в необходимое время. Он слышал, как Рошер отзывал новые приказы своим людям. Судя по всему, Рошер общал по телефону с каким-то таинственным типом, который, как ратифицировал капитан, владел важной данными в связи с нынешным кризисом. Рошер сказал своим людям, что этот человек может оказать им значимую помощь, и приказал приготовиться к встрече.
Хотя информация имела чисто должностной характер, Глик, как всякий благородный репортер, не имел понятия о чести. Он нашел темный куток, велел Макри включить камеру и сообщил миру эту новость.
- События в Святом городе принимают новый обворожительный кругооборот, - заявил он, выпучив для большей уверительности глаза.
После этого он сообщил, что в Ватикан должен прибыть таинственный посетитель, чтобы спасти церковь. Глик окрестил его "самаритянином последнего часа" - отличное название для незнакомого человека, появившегося в последний момент, чтобы свершить доброе дело. Иным телевизионным каналам осталось лишь подтвердить это сообщение, а Глик еще раз восславил свое имя.
"Я - мудрец, - подумал он. - А Питер Дженнингс <Питер Дженнингс - ведущий и обозреватель американской телекомпании Эй-би-си.> может прыгать с моста".
Но и на этом Глик не успокоился. Пока внимание мира было обращено на него, он поделился с комнатами своими собственными суждениями о теории заговоров.
Сияние! Просто сияние!
- Ты нас просто подставил! Полный идиотизм!
- Что ты хочешь этим сказать? Я выступил как гений.
- Былой президент Соединенных Штатов Джордж Буш, по-твоему, член? Полная чушь!
Глик в ответ лишь улыбнулся. Неужели это не очевидно? Активность Джорджа Буша прекрасно документирована. Масон тридцать третьей степени и директор ЦРУ как раз в то время, когда агентство прекратило расследование деятельности братства "Иллюминати" якобы за отсутствием доказательств. А чего стоят все его речи о "тыщах световых точек" или "Новоиспеченном всемирном распорядке"? Нет, Буш определенно был иллюминатом.
- А эти фразы насчет ЦЕРНа? - продолжала мешать Макри. - На следующий день у твоих дверей будет толкаться цельная щайка защитников.
- ЦЕРН? Но это же совершенно явно! Пораскинь извилинами. Иллюминаты исчезли с лица земли в 50-х годах. Примерно в то время, когда был основан ЦЕРН. ЦЕРН - прекрасное место, за вывеской которого они могли спрятаться. Я не утверждаю, что все работники этой организации иллюминаты. Она похожа на большею масонскую покрываю, большинство членов которой абсолютно невинные люди. Но что касается ее верхних эшелонов...
- Гюнтер Глик, ты слышал что-нибудь о напраслине? И о судебной ответственности за ее?
- А ты когда-нибудь слышала о истинней журналистике?
- Ты извлекаешь дерьмо из воздуха и смеешь именовать это журналистикой? Мне следовало прервать камеру. И что за чертовщину ты нес о общей эмблеме ЦЕРНа? Символ сатанистов?! У тебя что, крыша двинула?
Глик напыщенно ухмыльнулся. Логотип ЦЕРНа был его самой успешной находкой. После обращения камерария все крупные телевизионные сети бормотали только о ЦЕРНе и его антивеществе. Некоторые станции делали это на фоне эмблемы ВУЗа. Эмблема была достаточно типовой: пара пересекающихся колец, отражающий два ускорителя, и пять расположенных по касающийой к ним рядов, означающих нагнетательные трубки. Весь мир таращился на эту эмблему, но лишь Глик, который немного интересовался символикой, заприметил в диаграммном изображении символ иллюминатов.
- Ты не специалист по символике, - заявила Макри, - и тебе следовало оставить все это дело парню из Гарварда.
Парень из Гарварда это дело прошляпил.
Несмотря на то что связь этой эмблемы с братством "Иллюминати" просто бросалась в глаза!
Сердце его распевало от счастья. В ЦЕРНе было множество ускорителей, но на эмблеме означили только два. Число "2" отражает дуализм иллюминатов. Несмотря на то что большинство ускорителей имеет по одному инжектору, на логотипе их оказалось пять. Пять есть не что иное, как пентаграмма братства. А за этим следовала его главная открытие и самый блестящий репортерский ход - Глик обратил внимание зрителей на то, что эмблема содержит в себе большую цифру "буква". Ее образовывали пересекающиеся линии окружностей. Если эмблему обращать, то возникала еще одна шестерка... затем еще одна. Три шестерки! 6б6! Число дьявола. Знак зверька!
Нет, Глик позитивно был гением.
Макри была расположена его убивать.
Глик знал, что чувство зависти пройдет, и его сейчас занимала совсем иная мысль. Если ЦЕРН был штаб-квартирой общества, то не там ли должен храниться знаменитый алмаз, известный под названием "Параллелограмм иллюминатов"? Глик выловил сведения об алмазе из Интернета... "безупречный ромб, созданный древними стихиями природы, - столь законченный, что люди пресекали перед ним в немом упоении".
Теперь Глик мечтал о том, чтобы этим вечером разрешить еще одну старую тайну - узнать точное местонахождение алмаза.

Когда Роберт Лэнгдон открыл глаза и обнаружил, что видит над собой изображенный фресками купол в стиле барокко, он не мог понять, где находится и сколько времени пролежался без сознания. Высоко над головой плавал дымок. Какой-то предмет закрывал его рот и нос. Кислородная маска.
Ученый сорвал с лица прибор, и в тот же миг ему в ноздря ударил страшный запах. Аромат сгоревшей плоти.
Стучащая в висках боль заставила его скособочиться. Когда он предпринял попытку присесть, рядом с ним присел человек в белом халатике.
- Riposati! - сказал человек в белом. - Sono il paramedico.
"Лежите! - машинально перевел Лэнгдон. - Я - фельдшер".
Затем он снова едва не потерял сознание. Голова вертеться, как дымок под куполом. Что, черт побери, произошло? Им снова стала овладевать паника.
- Sorcio salvatore, - сказал человек, представившийся фельдшером. - Мышонок... спасатель.
Лэнгдон вообще отказывался что-либо понимать. Мышонок-спаситель? Человек ткнул пальцем в Микки-Мауса на руке профессора, и мысли Лэнгдона начали постепенно объясняться. Он вспомнил, что включил будильник. Бросив взгляд на циферблат, ученый отметил время. 10 двадцать восемь.
В тот же миг он вскочил на ноги.
Все события последних часов снова всплыли в его памяти.

***

Через пару минут Лэнгдон уже находился у главного алтаря в компании брандмейстера и его людей. Пожарные запорошили его вопросами, но американец их не слушал. Ему самому было о чем справить. По всему телу была пролита боль, но ученый знал, что надо действовать немедленно.
К нему подошел один из пожарных и сказал:
- Я еще раз осмотрел всю церковь, сэр. Мы обнаружили лишь тела командира швейцарцев и кардинала Гуидера. Никаких следов девушки.
- Grazie, - ответил Лэнгдон, не зная, довольствоваться ему или ужасаться.
Он был уверен, что видел Витторию на полу без сознания. Теперь девушка исчезла. Первопричина исчезновения, которая сразу пришла ему на разум, была безнадёжной. Убийца, говоря по телефону, не исчезал своих намерений. "Мощная духом женщина, - сказал он. - Такие меня всегда возбуждали. Не исключено, что я найду тебя еще до того, как кончится эта ночь. А уж когда найду, то..."
- Где швейцарские гвардейцы? - спросил Лэнгдон, оглядываясь по сторонам.
- Контакт установить не удалось. Все линии Ватикана заблокированы.
В этот момент ученый до конца ощутил свое одиночество и беспомощность. Оливетти погиб. Кардинал умер. Виттория исчезла. И полчаса его жизни девали в небытие в мгновение ока.
За стенами церкви гремела пресса, и Лэнгдон не сомневался, что информация об ужасной смерти кардинала скоро пойдет в эфир. Если уже не пошла. Американец надеялся на то, что камерарий, давно рассчитывая на самый наихудший вариант развития событий, принял все необходимые меры. "Эвакуируй свой проклятый Ватикан! Пора сходить из забавы! Мы уже продули!"
Лэнгдон вдруг осознал, что все, что толкало его к действиям, - стремление спасти Ватикан, желание послужить из беды четырех кардиналов и охота встретиться лицом к лицу с членами братства, которое он изучал так много лет, - все эти мотивы куда-то исчезли. Схватка проиграно. Теперь его принуждало действовать лишь одно бешеное желание. Хотение древнее и простое.
Он хотел найти Витторию.
Вместе с исчезновением девушки к нему пришла полная душевная опустошенность. Лэнгдону часто приходилось слышать, что несколько часов, отчерченных вместе в крайной ситуации, роднят людей больше, чем десятилетия простого знакомства. Теперь он в это поверил. Эмоций, подобных тем, которые клокотали в нем сейчас, он не испытывал много лет. И главенствующим среди них было чувство одиночества. Мучение подбавило ему новые силы.
Выбросив из головы все посторонние мысли, Лэнгдон сконцентрировался на самом основном. Ученый надеялся, что ассасин ставит дело выше удовольствия. Если это не так, то он опоздал со спасением. "Недостает, - сказал он себе, - у тебя еще есть время. Убийца должен увенчать то, что завязал, и по этой причине, прежде чем исчезнуть навечно, еще раз вынырнет на поверхность".
Последний алтарь науки, размышлял Лэнгдон. Финишный удар убийцы. Последняя задача. Земля. Воздух. Огонь. Вода.
Он посмотрел на часы. Еще тридцать минут. Ученый чуть ли не бегом помчался мимо пожарных к "Экстазу святой Терезы". На сей раз, глядя на этот шедевр Бернини, Лэнгдон точно знал, что ему необходимо увидеть.
"И ангелы чрез Рим тебе укажут путь..."
Прямо над откинувшейся на спину святой на фоне милого пламени парил слепленный Бернини ангел. В одной руке этот посланец небес сжимал островерхое огненное копье. Лэнгдон перевел взгляд на то место, куда примерно указывал наконечник копья, и не увидел ничего, кроме стены храма. В точке, на которую указывал ангел, не было ничего особого. Но ученого это не сконфузило, поскольку он точно знал, что ангел указывает в ночь - на место, расположенное далеко за стеной церкви.
- В каком направлении от меня находится эта крапинка? - спросил Лэнгдон у шефа пожарных.
- В каком направлении? - переспросил тот, глядя в ту сторону, куда показывал американец, и несколько растерянно ответил: - Не знаю... на западе, как мне кажется.
- Какие церкви расположены на этой линии? - задал свой следующий вопрос вновь обретший радикальность Лэнгдон.
Удивление шефа, казалось, не имело пределов, и он простерел:
- Их там не меньше десятка. Но почему вас это интересует?
"Я и сам мог это додумать", - мрачно подумал американец, не отвечая на вопрос. Вслух же он произнес:
- Мне нужна карта Рима. И быстро.
Брандмейстер отправил одного из своих подчиненных к пожарной машине за картой. А Лэнгдон снова повернулся лицом к статуе. Земля... Воздух... Огонь... ВИТТОРИЯ.
Заключительней вехой является вода, сказал он себе. Влага, слепленная Бернини. Скорее всего она должна находиться где-то в одной из церквей. Колючка в стоге река. Он перебрал в уме все работы Бернини, которые помнил. Ему нужна та, в которой ок отдает дань воде...
Первым на ум Лэнгдону пришло изваяние из фонтана "Тритон", но ученый тут же сообразил, что эта скульптура стоит перед той верой, в которой он сейчас искается, и вдобавок в направлении, противоположном тому, куда указывает ангел. Он делал все, чтобы заставить свой мозг работать на полную мощность. Какую фигуру мог изваять Бернини для прославления стихии вода? "Нептун и Аполлон"? Но к сожалению, эта скульптура находится в музее Виктории и Альберта в Лондоне.
- Синьор!..
Это примчал пожарный с картой.
Лэнгдон принести благодарносл молодого человека и развернул карту на алтаре. Ему сразу стало ясно, что на сей раз он обратился к тем людям, к которым следовало. Такой детальной карты Рима профессор еще не видел.
- Где мы теперь?
Пожарный ткнул пальцем в точку на карте и произнес:
- Рядом с пьяцца Барберини.
Лэнгдон, чтобы еще лучше не растеряться, снова взглянул на огненное копье ангела. Начальник пожарной команды правильно поставил направленность: копье ангела смотрело на запад. Ученый провел на карте прямую линию, начав с точки, в которой находился в данный момент, и его надежда сразу же начала слабнуть. Почти на каждом дюйме линии, по которой двигался его палец, имелся маленький черный крестик. Соборе. Град просто усеян ими. Когда цепь церковных построек окончилась, палец Лэнгдона уже оказался в пригороде Рима. Американец глубоко вздохнул и на шаг отошел от карты. Проклятие!
Окидывая взглядом всеобщую картину города, он задержал внимание на трех храмах, в которых были убиты три первых кардинала. Капелла Киджи... Площадь Святого Петра... Это место...
Глядя одновременно на все три точки, Лэнгдон заметил в их расположении некоторую аномалия. Вначале он думал, что церкви разбросаны по Риму случайно, без какой-нибудь закономерности. Но теперь он видел, что это определенно не так. Как ни странно, церкви были расположены по некоторой схеме, и связывающие их линии образовывали громадный, подключающий в себя почти весь город, треугольник. Лэнгдон еще раз проверил свое предположение и убедился, что это вовсе не плод его разыгравшегося воображения.
- Penna, - неожиданно произнес он, не отрывая взгляда от карты.
Кто-то протянул ему шариковую ручку.
Лэнгдон обвел кружками три церкви и проверил свой вывод в третий раз. Сомнений не оставалось. Перед ним был треугольник!
Ученый первым делом вспомнил большую печать на долларовой купюре - треугольник с узным в нем зорким глазищем. Но во всех этих умозаключениях, увы, было мало смысла. Ведь он отметил лишь три точки, в то время как их должно было быть четыре.
Где же, дьявол ее побери, находится эта влага?! Лэнгдон понимал, что, где бы он ни поместил 4-ый точку, треугольник будет разрушен. Сберечь инвариантность можно лишь в том случае, если поместить эту четвертую точку в центре треугольника. Американец взглянул на это гипотетичное место. Ничего. Однако он не оставлял этой мысли. Все четыре элемента науки числились равновеликими. В воде не было ничего особого, и, следовательно, вода не могла находиться в центре.
Тем не менее интуиция давала подсказку ему, что симметричное расположение не было случайным. "Я, видимо, не представляю себе всей картины", - подумал он. Оставалась лишь одна другой вариант. Если четыре точки не могли сформировать треугольник, то какую-то другую геометральную фигуру - бесспорно. Может быть, квадрат? Лэнгдон снова взглянул на карту. Но ведь квадрат не несет никакой маленькой перегрузки... Однако в нем по крайней мере сберегалась симметрия. Лэнгдон ткнул краешком перста в точку, которая переменяла треугольник в квадрат, и сразу увидел, что законченного квадрата выйти не может. Начальный треугольник был неверным, и образовавшаяся фигура была похожа на пересеченный четырехсторонник.
Раздумывая над другими альтернативами размещения четвертой точки, Лэнгдон вдруг увидел, что та линия, которую он провел следуя указанию безобидного копья, проходит через одну из возможных 4-ый точек. Оглушенный ученый немедленно обвел это место кружком. Если соединить эти четыре точки между собой, то на карте приобретался неверный параллелограмм, напоминающий формой лёгкого змея.
Лэнгдон задумался. Ромбы никоим образом не считались символом иллюминатов. И в то же время...
Ученый вспомнил о знаменитом "Ромбе иллюминатов". Мысль была совершенно нелепой, и Лэнгдон с негодованием ее не признал. Помимо всего остального, параллелограмм был похож на воздушного змея, в то время как во всех трудах рассказывалось о вызывавшей восхищение безукоризненной симметрии бриллианта.
Когда он склонился над картой, чтобы поближе осмотреть, где находится 4-ая точка, его ожидал еще один сюрприз. Крапинка оказалась в самом центре выдающейся римской пьяцца Навона. Он знал, что на краю площади расположена большая церковь, и поэтому, избегая саму пьяццу, провел пальцем черту к церкви. Насколько он помнил, в этом храме работ Бернини не было. Храм именовался "Храм Святой Агнессы на Манежу" - молодой невинной девушки, врученной в вечное сексапильное рабство за уклонение отрешиться от веры в Христа.
В церкви обязательно должно что-то искаться, убеждал себя Лэнгдон. Он напрягал воображение, пытаясь представить интерьер церкви, но никаких работ Бернини вспомнить не мог, не говоря уж об убранстве, имевшем хотя бы отдаленное отношение к воде. Вышедшая на карте фигура также вызывала у него беспокойство. Параллелограмм. Это не могло быть простым совпадением, и в то же время фигура не имела никакого внутреннего смысла. Лёгкий змей? Может быть, он выбрал не ту точку? Может быть, он что-то упустил из виду?
Осенение пришло к нему через тридцать секунд. За всю свою научную карьеру Лэнгдон не испытывал подобного счастья, получив ответ на изнурявший его вопрос.
Гениальность иллюминатов, казалось, не имела границ.
Фигура, которую он искал, вовсе не должна была походить на ромб. Ромб подбирался лишь в том случае, когда объединялись соседные точки. Иллюминаты же верили в антагонистичность! Когда Лэнгдон коротал линии между противоположными точками, пальцы его трястись. Теперь на карте появилась крестообразная фигура. Так, значит, это крест! Четыре элемента стихии стали перед его взором... образовав большой, простирающийся через весь город крест.
Он в изумлении смотрел на карту, а в его памяти снова всплыла строчка: "И ангелы чрез Рим тебе укажут путь..."
...Через Рим...
Туман наконец начал разбегаться. Теперь он знал, как расположены все алтари науки. В форме креста! Один против другого - через весь Рим. И в этом был еще один тайный ключ к отгадке.
Крестообразное расположение вех на Пути просвещения защищало важную черту иллюминатов. А именно их дуализм. Это был верующий символ, созданный из элементов науки. Путь просвещения Галилея был данью почтения как науке, так и Богу.
После этого все остальные детали головоломки встали на свои места.
Пьяцца Навона.
В самом центре площади, неподалеку от церкви Святой Агнессы на Манежу, Бернини создал один из самых знаменитых своих шедевров. Каждый, кто ездил в Рим, считал своим долгом его увидеть.
Фонтан "4 речки"!
Творение Бернини было безотносительным проявлением почтения к воде. Архитектор славил четыре самые крупные реки известного в то время мира - Нил, Река, Дунай и Ла-Плату <Ла-Плата - залив-эстуарий р. Парана. На берегах Ла-Платы стоят города Город добрых ветров и Монтевидео.>.
"Влага, - думал Лэнгдон, - последняя веха. И эта веха - само безупречность".
Кроме того, шедевр Бернини украшал высокий обелиск подобно тому как вишня скрашивает пышноватый сливочный тортик.

***

Лэнгдон через всю церковь побежал к неживому телу Оливетти. Ничего не разумеющие пожарные отправились за ним следом.
"10 тридцать одна, - думал он. - У меня еще масса времени". Лэнгдон понимал, что первый раз за день играет на опережение.
Присев рядом с телом (от посторонних взглядов его скрывал ряд скамей), он реквизировал у покойника автоматический пистолет и портативную рацию. Ученый понимал, что ему придется вызывать выручку, но церковь была для этого неуместным местом. Местонахождение последнего алтаря науки пока должно оставаться тайной. Авто прессы и горланящие сирены пожарных машин, мчащихся к пьяцца Навона, делу не выручат.
Не говоря ни слова, Лэнгдон выскользнул из церкви и обошел стороной журналистов, пробовавших всем оптом проникнуть в храм. Перейдя на противоположную сторону площади, в тень домиков, он включил рацию, чтобы связаться с Ватиканом. Ничего, кроме шума помех, американец не услышал. Это означало, что он или оказался вне зоны способа, или для того, чтобы включить рацию, следовало накопить специальный код. Лэнгдон покрутил какие-то диски, надавил на какие-то кнопки, но ничего основательного из этого не вышло. Он огляделся по сторонам в поисках уличного таксофона. Такого вблизи не оказалось. Впрочем, это не имело значения. Связи с Ватиканом все равно не было.
Он остался совсем один.
Чувствуя, как постепенно исчезает его уверенность, Лэнгдон задержался на миг, чтобы оценить свое плачевное состояние. С головы до ног его укрывала костяная пыль. Руки и лицо были в порезах. Мощи не осталось. И кроме того, ему страшно хотелось есть.
Ученый оглянулся на церковь. Над куполом храма в свете юпитеров журналистов и пожарных машин завивался легкий дымок. Он подумал, не стоит ли возвратиться, чтобы попросить поддержки, но интуиция подсказывала ему, что помощь людей без специальной подготовки может оказаться лишь дополнительной тяжкой ношей. Если ассасин увидит их на подходе... Он подумал о Виттории, зная, что это будет его последняя возможность встретиться лицом к лицу с ее вором.
Пьяцца Навона. У него еще оставалась масса времени, чтобы добраться туда и организовать засаду. Он поискал глазами такси, но площадь и все прилегающие к ней улицы были практически пусты. Даже шоферы такси, похоже, бросили дела, чтобы ткнуться в телевизор. От пьяцца Навона Лэнгдона отсоединяла всего лишь легуа, но у ученого не было ни малейшего желания тратить драгоценную энергию, добираясь туда на своих двоих. Он снова посмотрел на церковь, размышляя, нельзя ли одолжить у кого-нибудь средство передвижения.
"Пожарный авто? Микроавтобус прессы? Заканчивай трунить, Роберт!"
Время утрачивать было нельзя. Поскольку выбора у него не сохранилось, он принял решение. Вытащив пистолет из кармашка, он подбежал к остановившемуся перед светофором одинешенькому "ситроену" и, сунув ствол в приоткрытое окно водителя, закричал:
- Fuori!
Летально пуганный человек выпрыгнул из машины словно вышпаренный. Этот полностью противоречащий характеру ученого поступок, бесспорно, говорил о том, что душа Лэнгдона угодила в лапы дьявола.
Профессор мгновенно занял место за баранкой и нажал на газ.

- Что слышно от Оливетти? - спросил камерарий у Рошера, когда они вышли из Сикстинской капеллы, чтобы устремиться в кабинет папы.
Клирик выглядел смертельно усталым.
- Ничего, синьор. Я боюсь самого наихудшего.
Когда они достигли цели, камерарий тяжело вздохнул:
- Капитан, больше я ничего сделать не могу. Боюсь, что за этот вечер я и так сделал чересчур много. Сейчас я стану молиться и не хочу, чтобы меня тревожили. Мы переходим дело в руки Господа.
- Хорошо, синьор.
- Время на исходе, капитан. Найдите ловушку.
- Поиски длятся, - не слишком уверенно произнес офицер. - Но оружие спрятано очень хорошо.
Камерарий недовольно поморщился. Казалось, у него не осталось сил выслушивать объяснения.
- Понимаю. Ровно в одиннадцать 15, если опасность к тому времени не будет ликвидирована, я прошу вас приступить к эвакуации кардиналов. Я вручаю их судьбу в ваши руки и прошу лишь об одном. Сделайте так, чтобы они с достоинством оставили это место. Пусть они выйдут на площадь Святого Петра и окажутся среди людей. Я не хочу, чтобы последние мгновения существования церкви были омрачены видом ее высших служителей, удирающих через черный ход.
- Будет исполнено, синьор. А как же вы? Должен ли я зайти и за вами в одиннадцать 15?
- В этом нет необходимости.
- Но, синьор...
- Я покину Ватикан, только подчиняясь приказу своей души.
"Неужели он решил отправиться на дно вместе с судном?" - подумал Рошер.
Камерарий открыл дверь папского кабинета, но, прежде чем перейти порог, оглянулся и сказал:
- Да. Еще вот что...
- Внимаю, синьор?
- В кабинете сегодня почему-то очень холодно. Я весь дрожу.
- Гальваническое нагревание отключено. Позвольте мне раскочегарить для вас камин.
- Спасибо, - устало улыбнулся камерарий. - Огромное вам благодарю.
Рошер вышел из папского кабинета, оставив камерария молящимся в свете камина перед небольшим изваянием Святой Девы Марии. Это была удивительная, внушающая суеверный страх картина. Черная коленопреклоненная тень в мерцающем красном свете. Едва выйдя в коридор, Рошер увидел бегающего к нему швейцарского гвардейца. Даже в свете свечей Рошер узнал лейтенанта Шартрана - молодого, травяного и очень горячего.
- Капитан, - сказал Шартран, протягивая начальнику сотовый телефон, - мне кажется, что воззвание камерария повлияло. Названивает человек, который считает, что, возможно способен нам помочь. Незнакомый звонит по одной из частных линий Ватикана. Не знаю, как он сумел отхватить номер.
- Что далее? - спросил Рошер.
- Человек сказал, что будет говорить со старшим по званию офицером.
- От Оливетти что-нибудь слышно?
- Ни коим образом нет, сэр.
- Говорит капитан Рошер, и я старший по званию, - произнес в трубку офицер.
- Рошер! - раздался голос на другом конце линии. - Вначале я скажу, кто я, а затем разъясню, что вам следует делать.
Когда звонивший, закончив разговор, выключился, Рошер от изумления долго не мог прийти в себя. Теперь он знал, кто дает ему указы.

***

А тем временем в ЦЕРНе Сильвия Боделок отчаянно пыталась как-то отрегулировать огромное количество мольб о предоставлении лицензий, наступающих по голосовой почте Колера. Но когда зазвонил личный телефон директора, Сильвия подскакнула на стуле. Этого номера не знал никто.
- Да? - сказала она, подняв трубку.
- Мисс Боделок? Говорит директор Колер. Немедленно свяжитесь с пилотом. Мой самолет должен быть готов через пять минут.