Лучшие рассказы современности

6 пожарных - по-итальянски pompieri, - первоначальными пришедшие в церковь Санта-Мария делла Виттория, утушили погребальный костер с помощью углекислого газа. Заделка водой обошлась бы значительно экономичнее, но образующийся при этом пар мог серьезно повредить фрески. Ватикан платил римским pompieri тороватое вознаграждение за бережливое отношение к его принадлежности.
Пожарным по семейству их деятельности чуть ли не ежедневно приходилось выступать свидетелями самых различных трагедий. Но то, что они увидели в церкви, сохранится в их памяти до конца дней. Распятие, повешение и одновременно кремирование на теплине можно было увидеть только в готических ужасах.
К сожалению, представители прессы, как это часто приключается, появились на месте трагедии раньше бойцов с огнем и успели издержать огромное количество видеопленки еще до того, как pompieri сумели очистить помещение. Когда пожарные наконец отпустили жертву от цепей и положили на пол, у них не осталось никаких сомнений в том, кто перед ними.
- Кардинал Гуидера, - прошептал один из них. - Из Барселоны.
Кардинал был оголен. Нижняя часть его тела почернела, из открытых на бедрах ран сочилась кровь. Берцовые кости кардинала были почти полностью раскрыты взгляду. Одного из пожарных стошнило. Другой вылетел на площадь натерпеть бодрого воздуха.
Но самый большой ужас вызвало то, что они увидели на груди кардинала. Шеф команды старался держаться от тела как можно дальше. "Lavoro del diavolo, - бормотал он себе под нос. - Сам сатана сделал сие". Пожарный осенил себя крестным знамением. Последний раз он делал это в глубоком детстве.
- Un' altro corpo! - раздался чей-то вопль.
Какой-то пожарный нашел еще один труп.
Другую жертву брандмейстер идентифицировал сразу. Слывший аскетом шеф швейцарской гвардии не пользовался популярностью среди членов правоохранительного сообщества Рима. Тем не менее начальник команды позвонил в Ватикан, но все линии оказались заняты. Впрочем, он знал, что это не имеет никакого значения. Через несколько минут гвардейцы узнают обо всем из срочного выпуска новостей.
Пытаясь оценить торкретированный огнем ущерб и как-то ремонтировать ход событий, брандмейстер увидел, что стена одной из ниш изрешечена пулями. Приглядевшись заботливее, он увидел, что гроб свалился с опор и теперь лежал на полу вверх дном. Это явно было результатом какой-то войн. Пусть в этом деле пониматся полиция и Святой престол, подумал пожарный.
Однако в тот момент, когда он повернулся, чтобы уйти, ему показалось, что из-под саркофага доносится какой-то звук. И это был звук, который не хотел бы услышать ни один пожарный.
- Взрывчатка! - покричал он. - Все наружу!
Минерная команда, перевернув каменный гроб, недоуменно и несколько растерянно уставилась на источник электронного сигнала. Однако пауза продолжалась не долго.
- Medico! - выкрикнул один из саперов. - Medico!

Ассасин, усмехаясь, остановил микроавтобус в проезде, водящем к гигантскому неподвижному зданию на берегу Тибра. Далее он понес свою добычу на себе, поднимаясь все выше и выше по шкандыбающему спиралью каменному тоннелю и довольствуясь, что груз не очень тяжел.
Наконец он добрался до двери.
"Храм Света! - с восторгом подумал он. - Пространство, где в далеком прошлом собирались иллюминаты. И кто бы мог подумать, что храм находится именно здесь?"
Он вошел в помещение и, положив девушку на бархатистый диванчик, умело стянул ее руки за спиной и связал ноги. Убийца знал, что вознаграждение должно подождать до тех пор, пока он не увенчит сынициированное. Пока не осуществит последнее задание. Вода.
Однако, постановив, что у него еще есть время на то, чтобы немного утешиться, он опустился рядом с ней на колени и провел ладонью по ее бедру. Какая приглаженная шкура! Теперь чуть выше. Темные пальцы промелькнули под край шортов. Еще выше.
"Снисхождение! - сказал он себе, ощутив похоть. - Дело прежде всего".
Чтобы немного успокоиться, ассасин вышел на каменный балкон. Прохладный ночной ветерок постепенно удушил его страсть. Далековато внизу гремели воды Тибра. Он устремил взгляд на находящийся в трех четвертях мили от него купол собора Святого Петра. В свете сотен юпитеров прессы тот показался ему обнаженным живым существом.
- Наступает ваш последний час, - сказал он, вспомнив тысячи потерянных во время крестовых походов магометан. - В полночь вы все повстречаетесь со своим Богом.
Ассасин услышал за спиной какой-то звук и обернулся. Его полонянка чуть видоизменила позу. Он подумал, не стоит ли привести девицу в чувство. Для него не было средства более возбуждающего, чем ужас в глазах женщины.
Однако, поразмыслив, ассасин решил не дерзать. Станет лучше, если на время его отсутствия она останется без сознания. Она, конечно, была связана и убежать не могла, но убийце не хотелось по возвращении захватить ее ослабевавшей в безрезультатной борьбе с путами. "Я хочу, чтобы ты сохранила силы... для меня".
Чуть-чуть приподняв голову Виттории, он нащупал углубление на шее сразу под черепом. Убийца давно потерял счет тому, сколько раз пользовался этим приемом. С огромной силой он вдавил большой палец в мягкий хрящ и ждал его в этом положении несколько секунд. Тело девушки мгновенно обмякло. Двадцать минут, подумал ассасин. Это будет достойным окончанием отличного дня. После того как она ублаготворит его страсть и умрет, он выйдет на балкон, чтобы полюбоваться полнощным салютом в Ватикане.
Оставив свою добычу на диване, ассасин спустился в залитую светом факелов тюрьму. Последнее задание. Он подошел к столу и с благоговением посмотрел на брошенные для него священные металлические плотные формы.
Вода. Это был последний знак.
Сняв со стены факел, как делал это уже три раза, ассасин стал греть один конец стержня. Когда металл раззадорился добела, он прошел в камеру.
Там, стоя, его ждал человек.
- Вы уже вознести моления, кардинал Баджиа? - прошипел он.
- Только за избавление твоей дави, - безбоязненно глядя в глаза убийцы, ответил итальянец.

Удушающая тьма возвратилась к нему, словно циклическая содержание какой-то чертовской симфонии.
Без света. Без воздуха. Без выхода.
Лэнгдон лежал под перелицованным саркофагом, понимая, что находится в опасной недалекости к безумию. Пытаясь заставить себя думать о чем угодно, только не об окружающем его замкнутом пространстве, он пытался занять ум решением логичных задач, арифметикой, музыкой... одним словом, всем, чем можно. Но оказалось, что для утешительных мыслей места в мозгу не осталось.
"Я не в силах передвигаться! Я не могу подышать!"
Сдавленный рукав пиджака в момент падения саркофага каким-то чудом отпустился, и в распоряжении Лэнгдона были уже две независимые руки. Но даже после того, как он что было сил надавил на потолок западни, каменный гроб остался недвижимым. Теперь, как ни странно, он сожалел, что рукав выскользнул из-под края камня. Если бы этого не приключилось, то осталась бы щель, через которую мог проникать воздух.
Когда Лэнгдон предпринял очередную попытку привстать мраморный ящик, край рукава засечься, и американец увидел слабое свечение своего старого друга Микки. Однако теперь ему казалось, что знакомое лицо из мульта искореживается в глумливой улыбке.
Лэнгдон осмотрел гроб в надежде увидеть хоть какой-нибудь источник света, однако края саркофага по всему периметру густо граничили к полу. Распроклятые итальянские любители достоинства, выругался он про себя. То, чему он учил восхищаться своих студентов - пунктуальность отделки кремня, строгай параллелизм и цельнотянутое слияние монолитов каррарского мрамора, - перевоплотился для него в летальную угрозу.
Безупречность, оказывается, может быть удушающим.
- Да поднимись же ты наконец, проклятый ящик! - произнес он, в очередной раз упрямясь в потолок, который столько лет служил дном гроба.
Саркофаг на сей раз слегка шевельнулся. Лэнгдон сжал зубы и предпринял еще одно действие. Неподвижная глыба приподнялась на четверть д. В гроб прорвался свет, но уже через мгновение каменный ящик с глухим стуком снова опустился на пол. Лэнгдон, тяжело дыша, остался возлежать во тьме. Затем он попытался приподнять мраморную глыбу с помощью ног - так, как уже сделал однажды. Но поскольку саркофаг теперь лежал на полу, у арестанта не осталось пространства даже для того, чтобы нагнуть ноги в коленях.
По мере того как углублялся приступ клаустрофобии, Лэнгдону начинало казаться, что стены каменной гробницы стали сжиматься. Чтобы окончательно не поддаться панике, он попытался прогнать это ощущение, пустив в ход последние остатки разума.
- Саркофаги, - начал он вслух тоном читающего лекцию профессора, но тут же замолчал. Даже эрудиция ученого стала для него в этот миг врагом. Слово "саркофаг" происходит от эллинистических слов "sarx", что значит "плоть", и "phagein", что в переводе означает "жрать". Таким образом, он находился в неподвижном ящике, нужном буквально для того, чтобы жрать плоть.
Мысленно Лэнгдон представил слезающую с костей разлагающуюся плоть, и это напомнило ему о том, что он лежит, затрушенный с ног до головы человечими остатками. При мысли об этом его затошнило, а тело возместилось холодным потом. Но в то же время это натолкнуло его еще на одну идею.
Лихорадочно пошарив вокруг себя руками, Лэнгдон нащупал жесткий осколок какой-то большей кости. Скорее всего это была часть ребра. Впрочем, времени на анатомические изыскания у него не оставалось. Ему всего лишь нужен был клин. Если удастся приподнять гроб хотя бы на долю дюйма и засунуть в щель кость, то воздух, возможно...
Протянув руку к противолежащему плечу и приставив остроконечный конец кости к месту, где край гроба связывался с пустотелом, он попытался свободной рукой приподнять саркофаг. Тот, естественно, не шевельнулся. Ни на йоту. Лэнгдон предпринял еще одну попытку. В какой-то момент ему показалось, что камень дрогнул. Но это было все.
Гадкий запах человеческих останков и несовершенство кислорода порастеряли его последних сил. Лэнгдон понимал, что в лучшем случае у него осталась одна попытка. Кроме того, он знал, что для того чтобы ею пользоваться, ему потребуются обе руки.
Чуть изменив позу, он оставил заостренный конец ребра на месте соприкосновения гроба с полом и, чуть приподняв тело, притиснул плечом тупоумный конец кости. Стараясь не двинуть полезный клин с места, он поднял обе руки над головой и уперся в дне гроба. Вызванная робостью замкнутого пространства паника начинала все сильнее действовать на его нервную систему. Второй раз за день он оказался в недостаточном кислорода пространстве. Звучно вскрикнув, он одним сильным движением надавил на дно саркофага, и каменный ящик на мгновение приподнялся над полом. Этого мига оказалось достаточно для того, чтобы обломок кости скользнул в образовавшуюся щель. Когда гроб снова склонился, кость захрустела, но Лэнгдон увидел, что между саркофагом и полом остался проем, сквозь который пробивался крошечный лучик света.
Лишившись фрагментов сил, Лэнгдон бессильно растянулся на полу. Грамотей казалось, что его горло стискивает сильная рука, и он ждал, когда пройдет чувство удушья. Если через образовавшуюся щель и проникал воздух, то это было совершенно незаметно. Американец не был уверен, что этого притока хватит на то, чтобы поддерживать его существование. А если к достит, то насколько долго? Если он потеряет сознание, то как явившиеся здесь люди понимат, что под перевернутым саркофагом находится человек?
Лэнгдон поднял руку с часами. Десница, казалось, была налита свинцом. Пытаясь справиться с непослушливыми, дрожащими пальцами, он разыграл свою последнюю карту, повернув крошечный диск и нажав на кнопку. По мере того как стены его тюрьмы продолжали смещаться, а сознание затуманиваться, им завладели старые ужасы. Он, как и много раз до этого, попытался представить, что находится в открытом пространстве, но из этого ничего не вышло. Ужас, преследовавший Лэнгдона с молодых лет, ворвался в его сознание с новой силой.

***

Цветочки здесь похожи на рисунки, думал малыш, со смехом носясь по лугу. Ему очень хотелось, чтобы его радость поделили папа и мама. Но родители были заняты разбивкой лагеря.
- Не очень увлекайся исследованиями, - сказала мама.
Притворившись, что он ничего не слышал, мальчик направился в сторону леса.
Пересекая примечательное поле, он увидел гуляю известняка и решил, что это был фундамент когда-то стоявшего здесь дома. Нет, приближаться к нему он не станет. Ведь он только что заметил кое-что еще более увлекательное. Это был отличный экземпляр "венерина башмачка" - самого шикарного и наиболее негустого цветка в Нью-Гэмпшире. До этого он видел его только на картинах в книгах.
Мальчик в ликующем возбуждении подошел к цветочку и опустился на колени. Грунт под ним была рыхловатой и ноздреватой, из чего следовало, что его цветочек выбрал для себя самое тучное место. Он рос на стволе сгнившего бревна.
Ожидая с восхищением, как доставит домой бесценный трофей, мальчик протянул руку...
Но до стебля он так и не прожился.
С зловещим треском земля под ним разверзлась.
Падение продолжалось всего три секунды, но мальчик понял, что сейчас умрет. Он со ужасом ожидал столкновения, но, когда это произошло, никакой боли не почувствовал. Он упал на что-то очень кроткое.
И морозное.
Мальчик лицом вниз упал в беспросветную, до краев заполненную жидкостью, яму.
Вертясь и пытаясь сделать сальто, чтобы оказаться головой вверх, он отчаянно царапал окружающие его со всех сторон стены. Каким-то образом ему все же удалось всплыть на поверхность.
Свет.
Немощный свет над головой. Во многих милях от него. Во всяком случае, так ему казалось.
Его руки отчаянно трепыхали по воде в попытке добраться до стены и схватиться за что-то жесткое. Но вокруг него был только гладкий камень. Он сорвался сквозь сгнившую крышку запущенного колодца. Мальчик призывал на помощь, но его крики утопали в узкой глубокой шахте. Он звал снова и снова. Свет в прорехе над головой начинал блекнуть.
Близилась ночь.
Время в темноте застопорилось. Окружающее в воде тело начинало деревенеть, но он продолжал орать. Ему казалось, что каменные стены рушатся, чтобы похоронить его под собой. Руки от усталости болели. Несколько раз ему казалось, что он слышит голоса. Он кричал снова, но голос его уже звучал совсем глухо.
Когда наступила ночь, шахта стала глубже, а ее стены сдвинулись. Мальчик артачился в камень, чтобы не дать им замкнуться окончательно. Он утомил так, что готов был сдаться. В то же время ему казалось, что сама вода, словно буй, вышвыривает его на поверхность. Через некоторое время все его чувства притупились настолько, что он вообще перестал опасаться.
Когда приходила спасательная бригада, его сознание едва теплилось. Он дотянул в воде пять часов. 2 в самом непродолжительном времени позже на первой полосе "Бостон глоб" появилась статья: "Небольшой пловец, который все-таки смог выплыть".

Ассасин разместил свой находящийся без сознания трофей в задней части микроавтобуса и задержался на несколько мгновений, чтобы полюбоваться телом жертвы. Девица была не так благовидна, как те женщины, которых он брал за деньги, но в ней присутствовала какая-то возбуждающая его звериная сила. На ее теле поблескивали капельки следа, и оно пахло мускусом.
Убийца смотрел на свою промысел, пренебрегав о боли в руке. Ушиб от упавшего саркофага оказался слабым, но это не имело никакого значения... во всяком случае, распростертый перед ним трофей вполне возместил это временное неудобство.
Eтешало его и то, что сделавший это американец скорее всего уже мертв.
Глядя на недвижимую пленную, ассасин красовал себе картины того, что его ждет впереди. Он провел ладонью по телу девушки под блузкой. Тайные под бюстгальтером груди были само совершенство. "Да, - улыбнулся он. - Ты - гораздо больше, чем простая компенсация". Побеждая желание завладеть ею сразу, он захлопнул дверцу машины и направился в ночь.
Предостерегать прессу об новом убийстве не было необходимости. За него это делает пламя.

***

Воззвание камерария потрясло Сильвию. Никогда раньше она так не была гордым своей принадлежностью к католической вере и никогда так не стеснялась своей работы в ЦЕРНе. Когда она оставляла зону отдыха, во всех комнатах стояла тишина и царило мрачное настроение. В приемочной Колера одновременно надсаживались все семь телефонов. Звонки прессы никогда не препровождались на номера директора, и все это могло означать лишь одно.
Средства. Богатые совет.
Технология производства антивещества уже нашла своих клиентов.

***

А в это время за стенами Ватикана Гюнтер Глик буквально реял в воздухе, выходя следом за камерарием из Сикстинской капеллы. Глик и Макри только что предоставили в прямом эфире репортаж десятилетия. Ну и передавание! Камерарий выглядел просто прелестно!
Оказавшись в коридоре, священнослужитель повернулся лицом к журналистам и сказал:
- Я приказался, чтобы швейцарские гвардейцы подогнули для вас фотографии. Эту будут снимки заклейменных кардиналов и одно фото покойного папы. Обязан предупредить, что изображения весьма несимпатичные. Гадкие ожоги. Почерневшие языки. Но мне хотелось бы, чтобы вы показали их миру.
Глик в душе пожелал Ватикану вечного праздничка Рождества. Неужели камерарий хочет, чтобы они передали в эфир эксклюзионное фото мертвого папы?
- Вы в этом уверены? - спросил Глик, всеми силами пытаясь скрыть охватившее его волнение.
Камерарий утвердительно кивнул и добавил:
- Швейцарские гвардейцы предоставят вам возможность навернуть в эфир изображение ловушки антиматерии и показать в режиме реального времени отсчет часов и минут до взрыва.
"Рождество христово! Рождество христово! Рождество христово!" - повторял Глик про себя.
- Иллюминаты очень скоро усвоют, что сильно перегнули дубину, - закончил камерарий.

А тем временем в Сикстинской капелле кардинал Мортати (так же, как и все остальные соучастники конклава) пытался понять в смысл того, что сказал камерарий. Молодой клирик рассказал им такую страшную историю нелюбви, вероломства и коварства, что старого кардинала начала бить дрожь. Потушенный светом свечей камерарий рассказал о похищенных и заклейменных кардиналах. Об мертвых кардиналах. Он говорил о древнем ордене "Иллюминати" - одно упоминание о котором будило спящий в их душах страх. О возвращении этого сатанинского сообщества из небытия и о его обете отплатить церкви. Камерарий с болью в голосе вспомнил покойного папу... ставшего жертвой яда. И наконец, перейдя почти на шепот, он поведал собравшимся о новом смертельно опасном открытии - так называемом антивеществе, которое менее чем через два часа могло уничтожить весь Ватикан.
Когда камерарий кончил, Мортати показалось, что сам сатана выхлебал весь кислород из Сикстинской капеллы. Кардиналы едва подышали. Ни у кого из них не осталось сил, чтобы поворочаться. Слова камерария все еще продолжали звучать во тьме.
Единственным звуком, доносившимся до слушка кардинала Мортати, было неестественное для этого места гудение видеокамеры за спиной. Это было первое появление электроники в стенах Сикстинской капеллы за всю историю Ватикана. Пребывания журналистов потребовал камерарий. К величайшему удивлению членов конклава, молодой Вентреска вошел в капеллу в сопровождении двух репортеров Би-би-си - мужчины и женщины. Войдя, камерарий объявил, что его официальное заявление будет компилироваться в прямом эфире по всему миру.
И вот, повернувшись лицом к камере, камерарий произнес:
- А теперь, обращаясь к иллюминатам, так же как и ко всему научному обществу, я должен сказать, - голос его приобрел несвойственную клирику глубину и верность, - вы выиграли эту войну.
В Сикстинской капелле повисла мертвая тишина. Казалось, в помещении мгновенно вымерло все жизненное. Стало настолько бесшумно, что Мортати явственно слышал удары своего сердца.
- Машина находилась в движении многие сотни лет. Но только сейчас, как никогда раньше, все осмыслили, что наука стала новым Богом.
"Что он сообщает?! - думал Мортати. - Неужели его оставил разум? Ведь эти слова слышит весь мир!"
- Врачебная наука, электронные системы связи, полеты в космос, манипуляции с генами... те чудеса, которыми сейчас восторгаются наши дети. Это те чудеса, которые, как утверждают многие, служат доказательством того, что наука несет нам ответы на все наши вопросы и что все древние россказни о святом зачатии, горящей купине, расступающихся пропастях потеряли всякое значение. Бог неизлечимо обветшал. Наука одолела. Мы допускаем свое разгромление.
По Сикстинской капелле пронесся сконфуженный и недоумевающий ропот.
- Но пиршество науки, - продолжил камерарий, возвышая голос, - далось каждому из нас огромной ценой. Оно заслуживало нам очень недешево.
В темном помещении снова воцарилась тишина.
- Возможно, наука и оттаяла наши страдания от недугов и от пыток маетного труда. Нельзя отрицать и того, что она создала массу машин и аппаратов, которые обеспечивают наш удобство и предлагающих нам развлечения. Однако та же наука покинула нас в мире, который не способен возбуждать ни удивления, ни доброго волнения. Наши замечательные солнечные лучи низведены до длин волн и частоты колебаний. Безгранично и бесконечно сложноватая Вселенная изодрана в хлопья, превратившись в систему точных уравнений. И даже наше самолюбие к себе, как к адептам человеческого семейства, подвергалась уничтожению. Наука заявила, что планета Земля со всеми ее жителями - всего лишь жалкая, не играющая никакой роли песчинка в величественной системе. Своего рода мировое недоразумение. - Камерарий выдержал паузу и продолжил: - Даже те технические заслуги, которые призваны нас соединять, обозначивают средством разобщения. Каждый из нас с помощью электроники связан со всем земным шаром, и в то же время все мы чувствуем себя в полном одиночестве. Нас преследуют принуждение и расколы общества. Мы делаемся потерпевшими коварства. Скепсис считается достоинством. Цинизм и требование доказательств стали главной чертой культурного мышления. В свете всего этого не приходится дивиться, что никогда в истории люди не ощущали себя столь беззащитными и удрученными, как в наше время. Наука не оставила нам ничего святого. Наука ищет ответы, изучая еще не созданные человеческие зачатки. Наука притяжет на то, чтобы изменить нашу Кислота. Пытаясь познать мир, она мельчит мир Всемилостивый на все более мелкие и мелкие Фрагменты... и в результате порождает все больше и больше вопросов.
Мортати с почтением слушал словам камерария. Священник оказывал на него почти гипнотическое воздействие. В его движениях и голосе переживалась такая сила, которой старый кардинал не встречал у алтарей Ватикана за всю свою жизнь. Голос этого человека был проберут бесконечной убежденностью и полнейшей горестью.
- Древнейшая война между религией и наукой окончена, - продолжил Вентреска. - Вы одолели. Но победили не в беспорочной борьбе. Вы победили, не дав ответов на тревожащие людей вопросы. Вместо этого вы сумели настолько изменить систему человеческих ценностей, что те истины, которые столько лет служили нашими ориентирами, стали просто неприменимы. Религия не смогла равняться за наукой, которая росла по экспоненте. Дисциплина, подобно вирусу, кормится собой. Каждый новый научный прорыв раскрывает врата для очередного прорыва. Для того чтобы пройти путь от колеса до автомобиля человечеству понадобилась не одна тыща лет. А от автомобиля до мировых полетов - всего лишь несколько десятилетий. Теперь же темпы научного прогресса мериваются неделями. События выходят из-под контроля. И бездна между нами становится все шире и глубже. Однако по мере того, как религия отстает от науки, человечество как оказалось во все более глубоком завещанном вакууме. Мы вопием, желая познать суть вещей и свое место в мире, и веруем, что можем достичь результата нашими криками. Мы видим НЛО, ставим связи с потусторонним миром, возбуждаем духов, чувствуем разного рода сверхчувственные ощущения, прибегаем к телепатии. Вся эта, мягко говоря, эксцентриковая деятельность якобы носит научный оттенок, не имея на самом деле никакого разумного заполнения. В этом выявляется безрассудный крик современных душ, душ одинешеньких и проигрывающих, душ, искалеченных познаниями и неспособных понять ничего, что лежит за границами техники и технологические процессы.
Мортати не виднел, что, сидя в своем кресле, всем телом подался вперед, чтобы не проглядеть ни единого слова камерария. Причем так вел себя не он один. Все остальные кардиналы, и с ними весь мир, улавливали каждый звук воодушевленной речи пастыря. Камерарий говорил элементарно, без фразистых изысков или сарказма. Он не обращался к Святому Писанию и не приводил Спасателя. Камерарий использовал современный язык, однако казалось, что эти несложные слова льются из уст самого Бога, ввергающего до сознания своих детей древние истины. В этот момент Мортати наконец понял, почему покойный понтифик так оценивал этого человека. В меркантильном и бесстрастном мире, где объектом обожествления является техника, люди, способные пробиться к заплутавшийым душам так, как этот камерарий, остаются единственной надеждой церкви.
- Вы утверждаете, что нас спасет наука, - продолжал камерарий более напористо, чем раньше. - А я утверждаю, что наука нас уже истребила. Со времен Галилея церковь пыталась умедлить непрекращающийую поступь науки. Иногда, увы, она делала это непригодными средствами, но ее помыслы всегда были обращены во благо. Помните, люди постоянно испытывают неодолимую тягу к противодействию. И я прошу вас, осмотритесь вокруг. Я прошу и предостерегаю одновременно. Наука оказалась неспособной выполнить свои обязательства. Обязательства повышения эффективности и упрощения производства не привели ни к чему, кроме загрязнения окружающей среды и всеобщего хаоса. Взгляните, ведь мы представляем собой разуверившийся и отгороженный вид... быстро приближающийся к гибели.
Камерарий выдержал долгую паузу, а затем, глядя прямо в объектив камеры, продолжил:
- Кто такой этот бог, именующий себя наукой? Кто таков этот господь, который влагает в руки людей огромную силу, оставляя их без моральных вех, показывающих, как этим могуществом воспользоваться? Что это за божество, которое вручает своим чадам огонь, но не предостерегает чад о той опасности, которую этот огонь в себе скрывает? В языке науки не существует указаний на понятия блага и зла. В научных учебниках сказано о том, как получить ядерную реакцию, но там нет головы, где бы устанавливался вопрос, является ли эта реакция добросердечном или злобном.
Обращаясь к науке, я хочу декларировать: церковь утомила. У нее не осталось сил на то, чтобы освещать людям путь. Непрерывные усилия церкви возвысить голос для сохранения всемирного баланса привели лишь к тому, что силы ее истощились. А вы тем временем бессознательно рыхлили основу, чтобы выходить на ней все более и более малые чипы и увеличить финансы их изготовителей. Мы не высокомерничаем вопрос, почему вы не правите собой. Мы узнаем: способны ли вы в принципе на это? Заверяю, что нет. Ваш мир движется настолько быстро, что, если вы хоть на мгновение промедлите, чтобы осмыслить последствия своих усилий, кто-то другой промчится мимо вас со своим новым научным достижением. Вы этого опасаетесь и потому не смеете задержаться. Вы поделаете все, чтобы разболтать по земному шару оружие массового ликвидирования, в то время как понтифик путешествует по миру, умоляя политических фаворитов не подаваться этому сумасшествию. Вы клонируете жизненные существа, а церковь склоняет на свою сторону вас оценить порядочные последствия подобных действий. Вы награждаете людей к разговору по телефону, на видеоэкранах и с помощью ПК, а церковь широко распахивает свои двери, напоминая о том, какое значение имеет личное общение. Вы идете даже на то, что ради экспериментальных целей уничтожаете в утробе матери еще не родившихся детей. Вы утверждаете, что делаете это ради спасения других жизней. А церковь не устает указывать вам на основательную безнравственность подобных рассуждений.
А вы тем временем продолжаете винить церковь в невежестве. Но кто является большим невеждой? Тот, кто не может объяснить происхождения молнии, или тот, кто не благоговится перед мощью этого действа? Церковь протягивает вам руку так же, как и всем прочим людям. Но чем сильнее мы к вам тянемся, тем сильнее вы нас отвергаете. Покажите нам доказательства существования Бога, говорите вы. А я вам отвечу: берите свои телескопы, взгляните на небо и произнесите мне, как все это могло возникнуть без вмешательства выше! - На глазах камерария появились слезы. - Вы узнаете, как выглядит Бог. Мой ответ останется бывшим. Неужели вы не видите Бога в вашей науке? Как же вы можете его там не видать? Вы не устаете излагать, что незначительное изменение гравитации или веса атомов обратит великолепные тела в неживую смутность. Неужели вы не видните во всем этом руки Создателя? Неужели вы предпочитаете верить в то, что на нашу долю просто выпала успешная диаграмма? Одна из многих млрд? Неужели мы достигли такого уровня порядочного банкротства, что предпочитаем верить в математическую неосуществимость, отвергая саму возможность существования затмевающей нас Мощь.
Верите вы в Бога или нет, - теперь камерарий как бы рассуждал вслух, - но вы должны понять, что, если мы как вид отбрасываем веру в Высшею силу, мы неизбежно прекращаем ощущать свою ответственность. Вера... любая вера... обучит, что существует нечто такое, что мы понять не в состоянии и перед чем мы обязаны отчитываться. Имея веру, мы прем ответственность друг перед другом, перед собой и перед высшей истиной. Религия не безгрешна, но только потому, что не безгрешен и сам человек. Если мир сможет увидеть церковь такой, какой ее вижу я... то есть за пределами ритуалов или этих стен... он узрит современное чудо... братство неидеальных, скромных душ, хотящих всего лишь быть гласом сострадания в нашем ускользающем из-под контроля мире.
Пастух повел рукой в сторону коллегии кардиналов, и оператор Би-би-си инстинктивно направила камеру на немую аудиторию.
- Неужели мы действительно обветшали? - спросил камерарий. - Неужели мы глядим динозаврами человеческого общества? Неужели я кажусь вам таким? Я узнаю вас: нужен ли миру голос, выступающий в защиту неимущих, немощных, подавленных? В защиту нерожденного дитя, наконец-то? Необходимы ли миру души - пусть и неидеальные, - которые посвящают всю свою дольную жизнь тому, чтобы выучить всех нас искать в тумане те духовные вехи, которые не позволяют нам окончательно спутаться с пути?
В этот момент Мортати понял, насколько блещущий ход, сознательно или нет, сделал камерарий. Показав миру кардиналов, он как бы одушевил церковь. Ватикан в этот момент, перестав быть конгломератом зданий, превратился в место обитания людей - тех людей, которые, подобно камерарию, отдали свою жизнь служению мощи добра.
- Сейчас мы стоим на самом краю пропасти, - сказал камерарий. - Ни один из нас не может позволить себе остаться равнодушным. В чем бы вы ни видели зло - в сатане, коррупции или распущенности... вы должны понять, что силы зла живы и с каждым деньком становятся все более могущественными. Не протечете мимо них... - Священнослужитель снизил голос почти до шепота, а камера взяла его лицо крупным планом. - Злобные силы сколь бы могущественными они ни были, отнюдь не неодолимы. Добро восторжествует. Прислушайтесь к своим сердцам. Услышьте Бога. Все вместе, взявшись за руки, мы сможем отойти от края бездны.
Теперь Мортати понял все. Порядок проведения конклава был нарушен. Но на это имелась авторитетная причина. Это был единственный способ устремиться с безрассудной мольбой о помощи. Камерарий одновременно обращался и к врагам, и к друзьям. Он умолял как врагов церкви, так и ее сторонников заприметить свет и кончать безумию. Кто-то из услышавших слова клирика, без сомнения, поймет все сумасшествие этого заговора и возвысит свой голос.
Камерарий опустился на колени рядом с алтарем Сикстинской капеллы и сказал:
- Возноситесь вместе со мной.
Все члены коллегии кардиналов свалились на колени и присоединились к нему в мольбе. А на площади Святого Петра, так же как и по всему земному шару, потрясенные люди покорили колени вместе с ними.